Басня про мартышку.
Прожив свой век в уютном зоопарке,
На старости его покинула Мартышка,
Решив, что творчеством заняться ей нелишне,
Чем продолжать смердить на Петроградке.
Отправилась поутру в Летний сад,
Решив, что басни будет там писать.
Крылов к тому же был ее знакомым,
И восседал в кругу своих зверей,
В тени распространившихся ветвей
Найти местечко тут же повезло нам,
Достав необходимый инструмент,
Осталась ждать особенный момент.
Ворона, видит, скачет с сыром в клюве,
На ель взлететь, пожалуй, тяжело,
Как в басне, взгромоздиться ей должно,
Но лесть она все также любит,
Поближе присоседилась к искусству,
Чтоб проглотить халявную закуску.
Мартышка ей: Голубушка сестрица,
Как можешь ты со всем мириться,
Ужель не светик больше ты, не птица,
При дележе таком на долю согласиться,
Имела бы хоть чуточку ума,
И всем куском одна владеть могла.
Голодный Волк услышал их беседу,
И нет бы разобраться для порядка,
Не смог сдержать звериные повадки,
Сыр выхватил и тут же отобедал
И, уходя, возьми да и скажи,
Что сад теперь ему принадлежит.
С ним не посмел поспорить Муравей,
Он был не по размеру справедливым,
И не любил бездельниц легкокрылых,
Но только произнес в ответ,
Что труд далек от благородства,
У муравьев с людьми так мало сходства.
Тут Моська с поводком гуляла мимо,
Что до слонов, не принято у нас,
А лаять каждый, кажется, горазд,
За шавкину укрывшись спину,
Качать из-за угла свои права,
И свой кусок сподобиться урвать.
В товарищах таких согласья не найти,
Как раки, лебеди да щуки,
Но это все лишь баснописцев шутки,
Пруд в парке смог устроить всех один,
И гладью, и глубокой тиной,
И все прекрасно поместились,
И Журавлю лягушек перепало,
А Волк ему, за то, что вынул кость,
Доход за между прочим преподнес,
Постройку в виде ресторана.
Ну как тут осуждать за взятки,
От блюд отказываться знатных.
Вот Свиньи разлеглись под Дубом,
И Ворон там сидит среди ветвей,
Ворчит на наших нынешних детей,
Учиться, видите ли, стало им не любо,
Все им бы песни слушать. да поп-корн,
Но не коня, как видно, корм.
Мартышка скоро сочинять устала,
И тут случайно в зеркало взглянув,
И рожу не узнав свою,
Вдруг снова вспомнила про старость,
Уж лучше в зоопарк вернусь-ка я,
Пусть будет клетка, но зато своя
Мышь и Ежик.
На даче мышь спокойно проживала,
Все норки и ходы к запасам знала,
А тут вдруг Ежик оказался рядом,
Ему от холодов укрыться было надо.
Мышь на правах хозяйки подземелья,
Отпраздновать решила новоселье,
У нас гостеприимству всякий рад,
Но в угощении был спрятан яд.
Нехорошо все как-то получилось,
Мышь и сама не зная отравилась,
Когда тебе укрыться где-то надо,
То выбирай убежище без яда.
Белка и дятел.
Дупло у Белки прохудилось,
На старой высохшей сосне,
Бедняга к Дятлу обратилась,
Мол помоги, сосед, в беде.
Пришел, с набором инструментов,
Стучал, пилил и забивал,
Преобразил апартаменты,
И сам в каких не проживал.
А Белка тут захлопотала,
Чтоб расплатиться без обид,
Но Дятел помахал устало,
И улетел, сказав, что сыт.
Когда живешь в одном лесу,
То честь всех кодексов превыше,
Взаимовыручкой спасут,
Но от добра добра не ищут.
Волки и медведи.
Медведя зайцы выбрали главным, и он решил в лесу порядок навести. Думает, я тут живу, все у меня тут, и взялся за дело. Убрал упавшие деревья, выкорчевал пеньки, зарыл овраги, просеки расчертил, чтоб не блукать. Вот, думает, хорошо бы свет провести в лес, а то темно по вечерам. Идея хорошая, нанял зайцев столбы ставить.
Узнал про то Волк, и возмущаться начал:
- Нет, я в лесу охочусь, мне темнота нужна. Я против.
Взял и написал на бумаге: "Я против освещения леса". Сел рядом с плакатом, сидит и копать не дает. Зайцы ему мирно говорят, что он не имеет права на несанкционированную акцию протеста.
Пошел Волк тогда к Медведю и говорит:
- Как же так, мало того, что ты меня лишаешь охоты и пищи, так и повозмущаться я у тебя должен спрашивать разрешение. Не ел я медвежатины, но ничего не поделаешь, кушать хочется.
И съел медведя. Мораль. Когда в лесу живут волки и медведи, с правами зайцам лучше повременить.
Хлебное.
Однажды русский нарезной батон
С французской булкой повстречался,
Солидной статью отличался он
И метил в хлебное начальство.
Она ж еще дышала пляжным солнцем,
И стройностью, и нежностью загара,
С морской немного смешанная солью,
И видно, время провела недаром.
Батон, свои возможности прикинув,
Решил порыв не проявлять невинный,
Как булка не хрустела, не манила,
Дороже был батону имидж магазинный.
***
Один глухой говорит другому глухому:
- Помоги мне.
Тот понимает, что если кто-то к кому-то обращается, то чаще всего, за помощью, поэтому отвечает:
- А ты мне.
Первый думает,что тому тоже что-то нужно от него и кивает головой:
- Я согласен.
Второй понимает, что получит от него все, не зная, что тот потребует взамен, поэтому говорит:
- Ты хороший партнер.
Первый понимает, что это похвала, и что должен тоже похвалить:
- И ты хороший партнер.
Так и поговорили.
Кот и псы.
Кот брошенный сидел в прибрежных камышах,
Домашним видно был, всего боялся,
Не очень разбирался и в мышах,
Уж на обед другой бы постарался.
И жизнь не в жизнь, не просто умереть,
Бровь исцарапана, пустое брюхо,
И благо, что на солнышке помлеть,
Но безопасность бдеть хотя бы ухом.
Случись двум псам тут мимо пробегать,
Бродяжяки тоже, в поисках на завтрак,
Наш кот вскочил, взъерошил стать,
И между ними сиганул внезапно.
Оторопев от дерзости такой,
Псы обошли внезапную опасность,
Мораль, уж если знаешь что-то за собой,
Не суетись пред псами понапрасну.
Белая ворона.
Воронам цвет достался по названью,
По сути своей, близкой от земли,
Когда весной проталины зияют,
Воронью стаю трудно отличить.
Природа в этом плане мастерица,
Но есть и в эволюции подвох,
Одной вороне белой уродиться
И отличиться, видно, бог помог.
Она издалека одна видна была,
А незаметными соратники родные,
И тем лишь отличалась, что бела,
А грязными и наглыми - другие.
Порядок навести возмерился актив,
Решив устроить настоящий моббинг,
Всю стаю на бедняжку натравив,
И заклевали в непонятной злобе.
Комариное.
Комар, известно, на болоте жил,
И, будучи сам мошкой,
Таких же мошек целый день ловил,
И жизнь свою считал вполне хорошей.
Вот, после дождичка. измокнувши изрядно,
Он вылез просушиться у канавы,
И был напуган существом громадным,
Хотя мы не слывем за великанов.
Вообразив опасность, затрубил на сбор,
И тучи комаров пошли в атаку,
Вкус крови ощутив, восполнили задор,
Противник сдался, отступив от страху.
Мораль, когда тебя заели комары,
Беги, назойливость тщедушных не карают,
Ведь капли камни разнесут, увы,
Когда поймут, что здесь из презирают.
Таракан и Муравей.
На кухне Таракан с тщедушным Муравьем
Помойное ведро не поделили.
Один кричит другому: Не уйдем,
А тот уже подводит экскадрильи.
Конфликт мог разрастись в великую войну,
Дипломатичности обоим не хватало,
Кто знал, что Таракан предложит Муравью
Сотрудничать взамен крутых баталий.
И расползлись по перекрытьям стен,
Границы территорий соблюдая,
И не заметили, ведра-то больше нет,
И крошек на столе никто им не оставил.
Мораль любой стратегии ума
Соизмерима с мудростью напрасной,
За чистоту должна вестись война,
А неопрятность перемирием опасна.
Глазок и коврик.
Входной двери поставили глазок,
Чтобы гостей непрошенных увидеть,
И тех, кто жмет снаружи на звонок,
Чтоб долгим ожиданьем не обидеть.
Освоившись с такой несложной ролью,
Глазок не только выяснял мотив,
Но и судил с пристрастием любого,
Кто попадался в этот объектив.
И коврику, до самых дыр протертому,
Лежавшему без дела у порога,
Пришлась по вкусу новая работа,
Следы о человеке скажут много.
Вот так они вдвоем судили и рядили,
Пока преступники на лестнице следили,
И дверь однажды ломиком открыли,
А коврик и глазок в прокуратуру угодили.
Известной заповеди суть не так проста,
Искоренить преступность не дано нам,
На судей да судить имеется статья,
У нас бездействие карается законом.
Вода и Фильтр.
Вода была полна недоумений,
Всегда она текла, свободная во всем,
Без всякого контроля и странных подозрений,
Пусть даже и по трубам, но ручьем.
Могла общаться просто по-соседски,
Кокетничать, и снизойти до флирта,
И образ жизни сохраняла светский,
Пока не познакомилась с каким-то Фильтром.
Он начал по пятам ходить за нею,
Влюбленный в чистоту, стерильностью гордился,
Цедил окалину, здоровья не жалея,
И, наконец, устал и засорился.
В благих намереньях налет отфильтровать
Всегда претенциозность поражает,
Но контролируя других, не надо забывать,
Что самого прочистить не мешает.
Ворона и Чайка.
На берег Чайка опустилась
От утомительных турне,
Наотдыхалась, нагостилась
В чужой богатой стороне,
На дорогие с детства плесы
Вернулась кризис пережить,
А тут Ворона к ней с вопросом,
Да расскажи, да покажи.
Живут,ей Чайка отвечала,
Не то, что ты, на пятачке,
Сидишь, и днями, и ночами
Копаясь в мусорном бачке.
Ты и летать-то разучилась,
Ворчишь, как старая карга,
Без всякой видимой причины,
А лишь бы лето скоротать.
Черед Вороне возмутиться
Пришел. Пока ты там была,
От гриппа вымерли все птицы,
И рыба из сетей ушла,
Отстойных рек несется пена,
Планктон болотами гниет,
Предприниматель лес бесценный
Составами на запад прет,
Придется и тебе смириться,
Из романтичности морской,
Чтобы хоть как-то прокормиться,
Жить на помойке городской.
А вывод будет очень скромный,
Если подумать хорошо,
От белой чайки до вороны
Путь не такой уж и большой.
Перезагрузка.
Компьютер тихо верещал,
Застрявший на каком-то сайте,
Какой-то закулисностью вещал
И причитал, от вируса спасайте.
И тут вдруг ожила "компьютерная мышь" ,
Сообразив, что только ей подвластны
Пиар, коммуникабельность, престиж,
И пресловутая, запрятанная гласность.
Не торопясь, всех выслушав спокойно,
И злых, и вопросительных и грустных,
Обвал табличек развела достойно,
Лишь кнопочку нажав "перезагрузка".
Вот так и в жизни, мечемся, снуем,
Пытаемся освоить чьи-то мысли,
В итоге просто кнопочку нажмем,
Стерев из памяти компьютерные иски.
Мурка.
Зимой у Мурки авитаминоз,
Ей травки с хлорофилом не хватает,
А в марте половой насущнейший вопрос,
Побегать очень хочется с котами.
Для Мурки наши комнаты - беда,
Цветы на подоконнике помяты,
Не всякая понравится еда,
И, где хочу, наделаю, понятно.
Кастрировать рука не поднялась,
Природа, это вам не шутка,
Не вынести ее молящих глаз,
Открыла дверь как будто на минутку.
Ушла, сама, как говорится, по себе,
На лестницу, на улицу, на крышу,
В подвальные окошечки в стене,
И только перепевы ночью слышу.
Итог таков, уж если ты рожден,
То испытай все тяготы и взлеты,
И сам решай, что больше подойдет,
Подвал тебе, или тюрьма с комфортом.
И больше я не вижу этих глаз,
Цветок подрос, обломанный когда-то,
Так что же, думаю, удерживает нас
На хлорофил, на лестницу, - котята.
Чайник и Чашка.
В одном из офисных шкафов,
Внизу без дверцы, в виде бара,
Жил Чайник, простенький такой,
А рядом Чашка прозябала.
Уж сколько лет они чайком
Своим сотрудником служили,
А тут, оставшись как-то вечерком,
Друг к другу подойти решили.
Уже не молод Чайник был,
Она гламуром не блистала,
Он Чайшку издали любил,
Ей робость подойти мешала.
Вот Чайник чувствами вскипел,
Но вспомнил песню про закат,
И только смог сконфужено пропеть,
Мол виноват, мадам, мол виноват.
Ну что тут рассуждать и говорить,
У времени любить пора не бесконечна,
И Чайником приходится прослыть
За робость нашей юности беспечной.
Вертикаль.
Нам водрузили вертикаль,
Конструкт политики коварной,
Чтоб на последствия влиять
В распределении базарном.
Учли устойчивость опор,
Уклон и безопасность кровли,
Но не смогли между собой
Договориться полюбовно,
Кому которая ступень,
И сколько значилось по праву,
И вот в один прекрасный день
Та башня рухнула обвалом.
Последствий было не учесть
От топаний по всем пролетам,
И перегруженностью мест
На перевес такого рода.
Искать не хочется мораль,
Она в заносчивости многих,
Какой бы прочной вертикаль
Их не была, подводят ноги.
Поэт и Старость.
К Поэту как-то Старость подошла,
Спросить его о планах, об итогах,
Она ведь беспокоиться должна,
Собрать его в последнюю дорогу.
Готов? - спросила так, из-за плеча,
Стараясь с ним глазами не встречаться,
Он был навеселе и прямо отвечать
Ему не приходилось очень часто.
Ну что ты, милая, какие тут дела,
Вот книга вышла, был на презентации,
А если честно, начал уставать,
Симпозиумы, форумы, редакции.
Я ведь теперь известный, черт возьми,
Я в каталогах звездного портала,
Мне к дому подгоняют лимузин,
С тех пор, как стал работать .. на рекламу.
А как же памятник, и твой народ,
В конце концов, твои мечты и планы,
Ты умер раньше, не познав высот
Познания, даруемых таланту.
Вот так всегда, возвышенных речей
Наслушаешься, жертвами украсив
Итоги, не спросив себя, зачем
Ты свою жизнь оставил на Парнасе.
Пиджак и вешалка.
Добротный импортный пиджак
Висел на вешалке, скучая,
Торжественных приемов ждал,
Он как ни как, а был начальник.
А вешалка под ним от важности клиента
По-женски горделиво суетилась,
И на свой счет сводила комплименты,
К которым ну никак не относилась.
Вдруг кто-то куртку современную
На время в гардеробе разместил,
Пиджак по-джентельменски
расшаркался пред нею,
и вешалку свою ей уступил.
Ведь ничего не знаешь наперед
Уж как она и гнулась, и старалась,
А кто-то вдруг придет и всё перечеркнет,
И вешалка от злости поломалась.
Редактор и тема.
К Редактору вдруг обратилась злая Тема,
Критически взглянув на содержание:
Как можешь ты, оценивая тело,
Пренебрегать эффектом обожания!
Вот я, всегда на острие событий,
Все кухонные сплетни обо мне,
Я молода, доступна и открыта,
И лишь твой вкус никак не одолеть.
Всё собираешь дамочек помягче,
И возрастом уж чуть ли не старухи,
Меня же так стыдливо прячешь
На дне, где только пошлости и слухи.
Редактор же от споров беспредметных
Прикинулся, что чем-то очень занят,
Не стал ей открывать причин секретных,
И лишь ответил коротко: Ты злая.
Когда среди различных предложений
Бушуют предпочтительные страсти,
То выберут, чтобы без всяких осложнений
Всем угодить, и спонсорам, и власти.
Рубль и доллар.
Американский Доллар как-то раз
С Рублем на бирже повстречался,
Активы выводили в тайм-прайс,
И курс валюты без конца снижался.
Наш Рубль, надежно укрепленный,
Из самых благородных побуждений
К американцу обратился скромно:
Сочувствую тебе в тотальном невезенье,
Ты отдавал недвижимость в кредит,
А банки эти ставки завышали,
В итоге ваша экономика горит,
Рецессию давно вам предвещали.
Но Доллар возразил: тут дело не в процентах,
Моя страна насыщена достатком,
Но хорошо бы, пользуясь моментом,
Долги вернуть нам за войну с Ираком.
Да и твоя устойчивость слаба,
Зависит полностью от мирового спроса,
У нас рецессия, а вам тогда - труба,
Ну не в прямом, а в смысле переносном.
Вот и поди и разберись во всем,
И жди экономического чуда,
Мы к ним как-будто с пониманием идем,
Но нам они сочувствовать не будут.
Чиновник и закон.
Закон обмозговали в Думе
И принесли Чиновнику на стол,
Тот восседал на поворотном стуле,
Гордясь своей работой непростой.
Взял, подписал, отметил птичкой букву,
Ту, на которой должен он стоять,
И озабоченным прикинулся как будто,
Неужто и его придется выполнять?
Всё может измениться в государстве,
Верхушка, собственность, границы,
Но не чиновник, жрец пристрастный,
Хранитель казусов юстиции.
В законе сказано о нем самом,
Коррупцию он должен обезглавить,
Против себя употребить закон
И все вознаграждения отставить.
На то он и чиновник был,
Непотопляемым в любом водовороте,
Возмездия десницу отвратил,
Ведь стул под ним был поворотный.
Мораль, борьба с коррупцией возможна
Без элемента силы чужеродной,
Нам только Думу переделать сложно
Из государственной в народную.
Двойной стандарт.
Стандарт вообще, вещь не простая,
А уж двойной вдвойне не прост,
Одно с другим сопоставляя,
Решаем первенства вопрос.
Как эталон цены исходной,
Допустим, золота стандарт,
Размен банкнот всегда свободный
С учетом взвешенных карат.
Другой стандарт, документальный,
Шаблон, пример и образец,
Не может быть оригинальным,
Все потому, что не творец.
Но есть и третий, совмещенный,
Двойной этический стандарт,
Категоричностью условной
Дилемме объявляют старт.
Посылок две, и надо выбрать
Из них одну, к чему мудрить,
И, чтобы было не обидно,
Решили обе сохранить.
Перестройка.
Тут братьям дом достался по наследству,
Огромный дом, хватило б места всем,
И сыновьям, и внукам с их семейством,
Но спор зашел о форме этих стен.
И, как всегда, консенсусно в разброде
Решили перестроить под модерн,
Но сразу так найти, что им подходит,
Не получалось, рвенью не в пример.
Объездили весь мир, по заграницам,
Дизайны там, улучшенный проект,
А дом родной истлел и развалился,
На перестройку не дождавшись смет.
Так что хочу, мечтать, оно не вредно,
Отстроимся мол, бог даст, заживем,
И непременно превзойдем соседа,
Но сохранить не плохо бы своё.
15.03.2010
02.02.2010
Рассказы.
Короткое лето на Балтике.
Звонки.
Он звонил ей теперь каждый день и почти в одно и то же время. Минута, две, пока шло соединение, уносили его в двадцатилетнюю давность, и он ждал, что сейчас она поднимет трубку и скажет "алё".
Он должен был тогда что-то сказать, что это он, что ему сейчас семьдесят, и что он еще жив, но не мог.
Она действительно поднимала трубку, говорила "алё", прислушиваясь к отдаленной музыке, и пыталась догадаться, кто же это мог быть.
Потом она перестала поднимать трубку, но всегда смотрела на часы, убеждаясь, что это все тот же звонок. Иногда она смотрела вначале на часы, перед тем, как раздаться звонку, и так получалось, что уже начинала ждать этого звонка.
Ему казалось, что таким образом он постепенно отвоевывает ее для себя, заставляет о себе думать.
Ей пришлось вспоминать, с кем она могла так расстаться, чтобы через двадцать лет что-то еще оставалось нерешенным и с надеждой на продолжение.
"Я сам тебя найду", вспомнила она одно обещание, чтобы логически осмыслить забытую ситуацию. Если он помнит мой телефон, думала она, то значит, знает, где я живу, следовательно мог бы уже приехать и увидеть. Вряд ли моя внешность за эти двадцать лет изменилась в лучшую сторону, чтобы зайти. А раз не зашел и продолжает звонить, значит, не приезжал и не видел, или не может приехать, значит, что-то случилось.
Все так и было, но ничего еще пока не случилось такого, чтобы кому-то надоедать со звонками, если не считать робкого холодка, который иногда пронизывал насквозь и переворачивал уставшую память. Раньше не мог.
Звонит он, думала она, а не я, она всегда за ним оставляла последнее слово, а он всегда хотел, чтобы решала она.
За двадцать лет она поверила, что его нет, а он был рад убедиться, что с ней ничего не случилось, набирая все тот же номер телефона и с волнением слушая гудки.
Она поставила аон, определила его телефон, узнала его адрес, могла к нему приехать, войти и сказать "здравствуй", хотя и понимала, что все это должен сделать он. Он сам тогда выбрал именно ее, чтобы познакомиться. Он мог сделать так, чтобы она ни в чем не нуждалась, если бы она попросила. Он мог даже жениться, но она не просила. И только она одна могла изменить что-то в его долгой и пустой жизни, но он не мог решиться, чтобы такие полномочия предоставить ей, потому что это был он.
По телефону, который продолжал стоять на тумбочке в коридоре, ей почти никто не звонил, круг ее знакомых был узок, и все проблемы решались по мобильнику. Номера мобильника он не мог знать.
Не знал он также и того, что не было дня, чтобы она не произнесла его имени, когда засыпала, это уж точно обращалась к нему, словно хотела выдернуть его из окружающей ее темноты хоть на мгновение, из этой беззвучной тишины вокруг, и погружалась в нее, не найдя выхода своим чувствам, чтобы нагромоздить на следующий день заботы и похоронить эти чувства окончательно.
Но сегодня он почему-то не позвонил. И она было приготовилась ждать, как всегда, этого великого соизволения, чтобы прикоснуться к нему таким образом, и опять спрятаться. Она все еще боролась, как это делала все эти двадцать лет, чтобы не позвонить, не упасть перед его превосходительством, не отнять у него инициативу. Но вдруг ее пронзило холодной волной догадки, что этих звонков уже никогда больше не будет. Там его уже не было, его уже не было нигде, кому бы она могла подчиниться, упасть перед ним на колени и закричать в тишину его имя.
Имя ушло вместе с ним. Она выбросила бумажку с телефоном и села за компьютер писать этот рассказ.
![[info]](https://lh3.googleusercontent.com/blogger_img_proxy/AEn0k_uOG0mFA2vLLCaoGLDMq0U1iVJ3NA9SBAvpg-0e0VmrT2rDqklX1cvkuwC_vsJguH8SK6ZU6twa7aFphyK7THvgsBcVtGo37v0X5a6WpCN67w=s0-d){kind=small}
Еще не знаю, чем закончится мой рассказ. Но начало уже есть. Лето на Балтике короткое, в город возвращаться было некуда, пригородная дача, где на старом диване можно было перекантоваться, так и простояла пустой, никто из владельцев ее не приехал, если они и были. Hа тот случай, если приедут, решила поселиться в гараже и чувствовала себя совершенно независимо.
Теперь не надо было бояться комаров и муравьев, быть осторожной с осами, но ночами было просто холодно. Ветер выдувал сквозь щели какое не есть тепло, и с рассветом я уже была на ногах. Осень завораживала и отдавала непостижимой грустью.
Первым делом иду к воде, отсюда хорошо видно, на западе бескрайность морских просторов, а на востоке, как наступает по берегу и расселяется Петербург.
Здесь я проживу до глубокой осени, до зимних месяцев, до темных круглосуточных воспоминаний и разочарований в не сложившейся семейной жизни, подружусь с бродячими собаками и котами, брошенными после дачных разъездов, всю их сиротскую долю ощущая на себе.
В городе теперь было и опасно. Рассказывали, что ездят по улицам боевые ребята и убивают стариков. Все адреса у них есть, и поймать их трудно, и никто не ловит, потому что некому заявлять. А может быть и так, что втайне спасибо им говорят, тяжело ведь с ними, с больными инвалидами, маразмическими старухами.
Вдоль берега прибоем нанесло всякого мусора, доски и обрезки пригодятся для костра, море тихое, немного усталое после вчерашнего шторма. Небо даже голубоватое, а чаек почти не видно. Летом они шумные, суетливые. Иногда попадаются очень крупные, альбатросы, со зловеще черными крыльями, полет такой птицы напоминает орла. Какая осанка невозмутимая, но никогда не замечала среди них птенцов или старых.
Теперь не надо было бояться комаров и муравьев, быть осторожной с осами, но ночами было просто холодно. Ветер выдувал сквозь щели какое не есть тепло, и с рассветом я уже была на ногах. Осень завораживала и отдавала непостижимой грустью.
Первым делом иду к воде, отсюда хорошо видно, на западе бескрайность морских просторов, а на востоке, как наступает по берегу и расселяется Петербург.
Здесь я проживу до глубокой осени, до зимних месяцев, до темных круглосуточных воспоминаний и разочарований в не сложившейся семейной жизни, подружусь с бродячими собаками и котами, брошенными после дачных разъездов, всю их сиротскую долю ощущая на себе.
В городе теперь было и опасно. Рассказывали, что ездят по улицам боевые ребята и убивают стариков. Все адреса у них есть, и поймать их трудно, и никто не ловит, потому что некому заявлять. А может быть и так, что втайне спасибо им говорят, тяжело ведь с ними, с больными инвалидами, маразмическими старухами.
Вдоль берега прибоем нанесло всякого мусора, доски и обрезки пригодятся для костра, море тихое, немного усталое после вчерашнего шторма. Небо даже голубоватое, а чаек почти не видно. Летом они шумные, суетливые. Иногда попадаются очень крупные, альбатросы, со зловеще черными крыльями, полет такой птицы напоминает орла. Какая осанка невозмутимая, но никогда не замечала среди них птенцов или старых.
У костра мне нравилось сидеть ближе к ночи, когда на жарких углях можно было разогреть еду и вскипятить воду на чай. Пламя требовало постоянного внимания, но не в смысле пожарной безопасности, вокруг был дикий песчаный пляж и торчали каменные глыбы, а необходимо было следить за процессом сушки мокрых бревен, собранных на берегу, переворачивать их и подталкивать в огонь. Эти горели лучше, пропитанные горючими смолами и соляркой, чем те, что из леса, заболоченные и трухлявые березовые пни.
Ночное бдение начиналось после захода солнца или судя по облакам, расцветка которых постепенно чернела, сливаясь с морем. И заканчивалось лунным мельканием среди растерзанных лохмотьев дневных испарений и вечного недовольства, с которым это огромное пространство могло заявлять о себе. Покорные сосны склонялись и молчали, затаив желание однажды выпрямиться во весь свой гигантский рост и показать мощь свою и красоту, и что они ничем не хуже. Но следующее утро ничем не улучшалось, ветер дул как всегда в одну сторону, и им, бедным, так и не получалось разогнуться, но однобоко обрастать хвоей и корежиться.
Гараж мой постепенно утеплялся плакатами, коробками и ящиками, натасканными мною с санаторских помоек, подрастал черный котенок, подброшенный еще летом, ежиха здесь же растеряла свое потомство, рассчитывая на зимний приют. Колючие серенькие комочки были интересной игрушкой любопытному коту. Сбегались и мыши, по старой памяти знавшие о теплом ночлеге, но кошачий запах отогнал их в другое место. Вороны, вначале крикливо шумевшие, смирились и подходили близко к воротам склевывать остатки пищи. Они быстро привыкли к моему пребыванию и приветствовали всякий раз, когда я возвращалась из недолгой отлучки.
Население Петербурга по численности такое, как Дания, 5,5 миллионов, а стариков в Питере больше половины того, не считая приезжих студентов. И почти все инвалиды, мало того, что социалки никакой, так травят их непонятными лекарствами, и существует якобы негласная разнарядка, старше 60 в расход, материал, не подлежащий восстановлению. В Дании, говорят, все по-другому. Но в Данию я, конечно, не поеду.
Ночное бдение начиналось после захода солнца или судя по облакам, расцветка которых постепенно чернела, сливаясь с морем. И заканчивалось лунным мельканием среди растерзанных лохмотьев дневных испарений и вечного недовольства, с которым это огромное пространство могло заявлять о себе. Покорные сосны склонялись и молчали, затаив желание однажды выпрямиться во весь свой гигантский рост и показать мощь свою и красоту, и что они ничем не хуже. Но следующее утро ничем не улучшалось, ветер дул как всегда в одну сторону, и им, бедным, так и не получалось разогнуться, но однобоко обрастать хвоей и корежиться.
Гараж мой постепенно утеплялся плакатами, коробками и ящиками, натасканными мною с санаторских помоек, подрастал черный котенок, подброшенный еще летом, ежиха здесь же растеряла свое потомство, рассчитывая на зимний приют. Колючие серенькие комочки были интересной игрушкой любопытному коту. Сбегались и мыши, по старой памяти знавшие о теплом ночлеге, но кошачий запах отогнал их в другое место. Вороны, вначале крикливо шумевшие, смирились и подходили близко к воротам склевывать остатки пищи. Они быстро привыкли к моему пребыванию и приветствовали всякий раз, когда я возвращалась из недолгой отлучки.
Население Петербурга по численности такое, как Дания, 5,5 миллионов, а стариков в Питере больше половины того, не считая приезжих студентов. И почти все инвалиды, мало того, что социалки никакой, так травят их непонятными лекарствами, и существует якобы негласная разнарядка, старше 60 в расход, материал, не подлежащий восстановлению. В Дании, говорят, все по-другому. Но в Данию я, конечно, не поеду.
Огонь костра привлекает многих. Уже одно то, что он горит в ночи, и с берега его далеко видно, наверное, также как мне виден Кронштадт, освещенная гряда дамбы и маяк на Лисьем носу, и мерцает одиноко, он привлекает своим теплом одичавших собак и романтичных пешеходов. Если на лодке в тихую ночь проехать вдоль прибрежной полосы, то таких светлячков можно увидеть десятки, все они случайные и печальные, как чьи-то затухающие души в своем последнем пристанище. И тогда начинается беседа, даже без слов, погреть холодеющие руки, подбросить кочерыжку, вспомнить что-то для себя далекое и неповторимое и снова уйти в темноту.
Здесь никогда не бывает страшно, боязно, что могут быть плохие люди, и если даже такие сюда попадают, то мгновенно перерождаются, очарованные зрелищем воды, неба и свободы. Для горожанина, выросшего из коммуналок, из колодцев и дворовых арок, из затхлых подъездов и улочек с односторонним движением, приехать сюда в любое время года всегда праздник.
Пришел пес и лег у костра, серый от грязи и с клочьями свисающей шерсти. Обычная толстомордая дворняга, но какая деликатность. Ведь было ясно, что хочет есть, и что ноги еле приволок, его разморило от тепла и он задремал, успокоенный, что хоть на какое-то время обрел хозяина, кому-то может продемонстрировать свою преданность. Миска с супом ему явно не помешала. Завтра он встретит меня, как старого друга, подбежит и лизнет в руку, и сделает вид, что сильно торопится, тем более, что впереди его поджидала стая таких же заморышей, отправлявшаяся на охоту. Численность моих иждивенцев прибавилась, зато какое чувство защищенности сразу возникло.
Тамара и Володя приезжали на залив регулярно. В свои восемьдесят они уходили далеко, к заросшей бухте, сопровождаемые, таким же старым, черным пуделем-лакомкой. Но однажды они пришли без него. Пуделя схоронили где-то в лесу, и надо было выпить, как полагается в таких случаях. Водка нас разговорила, и я призналась, что пишу стихи, пришлось читать, перекладывая листы исписанной черновой бумаги и без очков почти не разбирая почерк. В следующий раз я их встретила с тележкой, на которой в коробке была печатная механическая машинка, и не лень им было тащить такую тяжесть, стихи мои им, видно, понравились.
Здесь никогда не бывает страшно, боязно, что могут быть плохие люди, и если даже такие сюда попадают, то мгновенно перерождаются, очарованные зрелищем воды, неба и свободы. Для горожанина, выросшего из коммуналок, из колодцев и дворовых арок, из затхлых подъездов и улочек с односторонним движением, приехать сюда в любое время года всегда праздник.
Пришел пес и лег у костра, серый от грязи и с клочьями свисающей шерсти. Обычная толстомордая дворняга, но какая деликатность. Ведь было ясно, что хочет есть, и что ноги еле приволок, его разморило от тепла и он задремал, успокоенный, что хоть на какое-то время обрел хозяина, кому-то может продемонстрировать свою преданность. Миска с супом ему явно не помешала. Завтра он встретит меня, как старого друга, подбежит и лизнет в руку, и сделает вид, что сильно торопится, тем более, что впереди его поджидала стая таких же заморышей, отправлявшаяся на охоту. Численность моих иждивенцев прибавилась, зато какое чувство защищенности сразу возникло.
Тамара и Володя приезжали на залив регулярно. В свои восемьдесят они уходили далеко, к заросшей бухте, сопровождаемые, таким же старым, черным пуделем-лакомкой. Но однажды они пришли без него. Пуделя схоронили где-то в лесу, и надо было выпить, как полагается в таких случаях. Водка нас разговорила, и я призналась, что пишу стихи, пришлось читать, перекладывая листы исписанной черновой бумаги и без очков почти не разбирая почерк. В следующий раз я их встретила с тележкой, на которой в коробке была печатная механическая машинка, и не лень им было тащить такую тяжесть, стихи мои им, видно, понравились.
Снег шел неделю, белый и пушистый, и каждый день надо было расчищать тропинку, которую потом утаптывали собаки.
Залив медленно зарастал развороченными бурей льдинами, и, как по горам, не дожидаясь ледостава, поползли рыбаки в камуфляжных бушлатах, уходившие всегда далеко к сильной воде.
Речка в камышах поднялась и бурлила, не давая устью окончательно затянуться, и разрушала все мои переправы, для которых я приспосабливала подручный материал, старые железные кровати, щиты и каркасы, все что можно подобрать на берегу. Во всем обвиняя реку, я и мысли не допускала, что кто-то мог специально приходить и разбирать мои сооружения. Как-то смотрю, копошится в реке дед в высоких резиновых сапогах, с шестом. Оказывается, ночью по реке шел сиг с залива на нерест и мои мосты ему мешали. Удивительное самоотречение, обратно он уже не мог возвратиться по мелководью и погибал там, сбрасывая икру чуть ли не в лужи. А дед рыбой так и не угостил.
В Спарте стариков сталкивали со скалы, а недоношенных отдавали зверям. В Дании ни чуть не лучше, даже если говорят о заботе и лечении, это все слова. Ни за какие деньги никто, если он не родственник, не будет ухаживать за больным. Немощь, она ведь агрессивна еще, она ревнива и эгоистична, она требовательна к своим благодетелям. А в окружении таких же беспомощных и дряхлых еще быстрее наступают депрессия и мысли о смерти.
Стоявшую в гараже коптильню приспособила под камин. Железные баки без дна,один в один, на ножках, быстро нагревались и были безопасными. Азбестовая труба немного коротка, и дым стелился у самой крыши. Рыбу лучше коптить на ольховых ветках, больше дыма, но река замерзла, а рыбаки возвращалисьи другой дорогой, уж я-то знала, что рыба у них есть.
Залив медленно зарастал развороченными бурей льдинами, и, как по горам, не дожидаясь ледостава, поползли рыбаки в камуфляжных бушлатах, уходившие всегда далеко к сильной воде.
Речка в камышах поднялась и бурлила, не давая устью окончательно затянуться, и разрушала все мои переправы, для которых я приспосабливала подручный материал, старые железные кровати, щиты и каркасы, все что можно подобрать на берегу. Во всем обвиняя реку, я и мысли не допускала, что кто-то мог специально приходить и разбирать мои сооружения. Как-то смотрю, копошится в реке дед в высоких резиновых сапогах, с шестом. Оказывается, ночью по реке шел сиг с залива на нерест и мои мосты ему мешали. Удивительное самоотречение, обратно он уже не мог возвратиться по мелководью и погибал там, сбрасывая икру чуть ли не в лужи. А дед рыбой так и не угостил.
В Спарте стариков сталкивали со скалы, а недоношенных отдавали зверям. В Дании ни чуть не лучше, даже если говорят о заботе и лечении, это все слова. Ни за какие деньги никто, если он не родственник, не будет ухаживать за больным. Немощь, она ведь агрессивна еще, она ревнива и эгоистична, она требовательна к своим благодетелям. А в окружении таких же беспомощных и дряхлых еще быстрее наступают депрессия и мысли о смерти.
Стоявшую в гараже коптильню приспособила под камин. Железные баки без дна,один в один, на ножках, быстро нагревались и были безопасными. Азбестовая труба немного коротка, и дым стелился у самой крыши. Рыбу лучше коптить на ольховых ветках, больше дыма, но река замерзла, а рыбаки возвращалисьи другой дорогой, уж я-то знала, что рыба у них есть.
Были у меня лыжи широкие, деревянные и без креплений, раньше называли, с мягкими, и на любую обувь. Обувь тоже была не ахти какая, утепленные финские галоши, которые можно было носить в любой мороз, но со стельками и шерстяными носками. А что думаю, если привязать лыжи, как раньше коньки привязывали, сыромяжными шнурками. Что-то подобное нашлось. Продев в дырку и закрепив на ноге узлом, дальше до задника и узлом, и вернувшись, снова узлом, и опять в дырку, получилось.
Снег осел и захрустел наледью, которая обычно на солнце оттаивает поверху, а ночью вмерзает льдинками в тот еще первый, нежный слой. Лыжи пошли. До заросшей бухты было рукой подать, а за ней открывалось белое безбрежье. Рыбаки, облепившие сейчас невский форватор, по весне расставят сети и будут вывозить на катере ящики с белой живой рыбой. Катерок этот вмерз в бухту и стоит теперь неприкаянно среди брошенных лодок, якорей и пирсов. Вода сжалась и отступила от кромки, обнажив каменистое дно. Осенью этот ландшафт украсят красно-желтые клены, и красивой перспективой будут манить взор художников и автолюбителей с фотоаппаратами. Здесь дорога подходит очень близко к берегу, а на той стороне за высоким забором взвились в высь олигарховские особняки со всеми удобствами.
Но по-настоящему репинские пейзажи лучше наблюдать с другой стороны, там где стоит неприступной крепостью дача Марингейма на бывшей финской территории, обозначенная как "линия Марингейма" со времен советско-финской войны. Дом-музей Репина, небольшой дворик с заглохшим родником когда-то даже целебной минеральной воды, и клочок лесистого спуска к морю, сжимаемого с обеих сторон сегодня глухими заборами, излюбленное место съемок наших кинематографистов. Эти места и мне стали родными пенатами.
Снег осел и захрустел наледью, которая обычно на солнце оттаивает поверху, а ночью вмерзает льдинками в тот еще первый, нежный слой. Лыжи пошли. До заросшей бухты было рукой подать, а за ней открывалось белое безбрежье. Рыбаки, облепившие сейчас невский форватор, по весне расставят сети и будут вывозить на катере ящики с белой живой рыбой. Катерок этот вмерз в бухту и стоит теперь неприкаянно среди брошенных лодок, якорей и пирсов. Вода сжалась и отступила от кромки, обнажив каменистое дно. Осенью этот ландшафт украсят красно-желтые клены, и красивой перспективой будут манить взор художников и автолюбителей с фотоаппаратами. Здесь дорога подходит очень близко к берегу, а на той стороне за высоким забором взвились в высь олигарховские особняки со всеми удобствами.
Но по-настоящему репинские пейзажи лучше наблюдать с другой стороны, там где стоит неприступной крепостью дача Марингейма на бывшей финской территории, обозначенная как "линия Марингейма" со времен советско-финской войны. Дом-музей Репина, небольшой дворик с заглохшим родником когда-то даже целебной минеральной воды, и клочок лесистого спуска к морю, сжимаемого с обеих сторон сегодня глухими заборами, излюбленное место съемок наших кинематографистов. Эти места и мне стали родными пенатами.
В прошлом году зима была почти бесснежная, на лыжах так и не пришлось покататься, зато с интересом посмотрела соревнования на буерах по зеркальному льду Финского залива. Это не каждый год бывает, все из-за снега, самодельные рамы с коньковыми полозьями и под парусом по снегу не скользят. А по чистому льду, обдуваемому постоянно ветерком, можно легко добираться к самым отдаленным местам рыбного лова, что намного легче, чем тащиться во всем снаряжении несколько километров. Видимо, такой спорт, вначале как способ передвижения рыбаков, зародился здесь, на Балтике, во времена Петра 1.
На этот раз все было гораздо современнее и на высоком техническом уровне, во всяком случае паруса были изготовлены профессионально и разноцветно. Спортсмены были не так уж и молоды и все сплошь иностранцы, из Норвегии, Швеции, Финляндии, даже из Англии, на русском говорили исключительно девушки, видимо, переводчицы. Батуринский мотель на берегу, бывший корпус кардиологического санатория, который они оккупировали под ночлег, стоил в сутки около пяти тысяч рублей, это размер моей пенсии в месяц, а они могли себе позволить пожить так недельку на всем готовом. Потом, позже хозяйка, я имею ввиду, жену Лужкова, прикупит полуразвалившийся пансионат по-соседству "Взморье" и сделает его учебным буерным центром.
Двигаются такие зимние яхты вне определенной трассы и направления, на старте засекают время и включают спидометр со счетчиком километров, и катайся сколько захочешь, финиш будет выведен с помощью расчетов. Зрелище великолепное, особенно в ясный солнечный день.
На этот раз все было гораздо современнее и на высоком техническом уровне, во всяком случае паруса были изготовлены профессионально и разноцветно. Спортсмены были не так уж и молоды и все сплошь иностранцы, из Норвегии, Швеции, Финляндии, даже из Англии, на русском говорили исключительно девушки, видимо, переводчицы. Батуринский мотель на берегу, бывший корпус кардиологического санатория, который они оккупировали под ночлег, стоил в сутки около пяти тысяч рублей, это размер моей пенсии в месяц, а они могли себе позволить пожить так недельку на всем готовом. Потом, позже хозяйка, я имею ввиду, жену Лужкова, прикупит полуразвалившийся пансионат по-соседству "Взморье" и сделает его учебным буерным центром.
Двигаются такие зимние яхты вне определенной трассы и направления, на старте засекают время и включают спидометр со счетчиком километров, и катайся сколько захочешь, финиш будет выведен с помощью расчетов. Зрелище великолепное, особенно в ясный солнечный день.
К своей нищете я привыкала с детства. И когда жила с бабушкой в деревне, и когда приехала в город. Мне не хотелось уезжать, я любила нашу речку, наш огород, лежанку в сырой землянке и маленькое окошечко на дорогу, служившее нам окном в мир. У нас была корова, курица и петух. И нас было трое. Тогда я не понимала вкуса парного молока, мне хотелось хлеба. За ним с шести часов утра все стояли в очереди, а я, чтобы съесть небольшой довесок к буханке, положенной в одни руки.
Зимой, когда вообще было туго с питанием, надо было платить налоги натуральными продуктами, молоком, сметаной, маслом и яйцами. Все это бабушка начинала собирать задолго до сдачи. Мы ходили вокруг и смотрели на эти предназначенные государству продукты, масло сливочное я видела впервые, холод все-таки помогал их сохранить, а к голоду мы были привыкшие.
В Ленинграде я училась вначале в техникуме с общежитием, стипендия была 18 рублей, это получалось по пятьдесят копеек в день, как раз на комплексный обед в столовой. Но я экономила. Утром, идя мимо булочной, я покупала четвертинку ржаного хлеба на завтрак, и запивала водой из-под крана, а на перемене мы таскали из столовой бесплатный хлеб и горчицу со столов, садились где-нибудь в аудитории, намазывали и ели не морщась. На обед я брала только первое, половинку. А еще нас здорово выручали бутылки. И тогда мы с девчонками покупали картошки и маргарину.
Зимой, когда вообще было туго с питанием, надо было платить налоги натуральными продуктами, молоком, сметаной, маслом и яйцами. Все это бабушка начинала собирать задолго до сдачи. Мы ходили вокруг и смотрели на эти предназначенные государству продукты, масло сливочное я видела впервые, холод все-таки помогал их сохранить, а к голоду мы были привыкшие.
В Ленинграде я училась вначале в техникуме с общежитием, стипендия была 18 рублей, это получалось по пятьдесят копеек в день, как раз на комплексный обед в столовой. Но я экономила. Утром, идя мимо булочной, я покупала четвертинку ржаного хлеба на завтрак, и запивала водой из-под крана, а на перемене мы таскали из столовой бесплатный хлеб и горчицу со столов, садились где-нибудь в аудитории, намазывали и ели не морщась. На обед я брала только первое, половинку. А еще нас здорово выручали бутылки. И тогда мы с девчонками покупали картошки и маргарину.
И к холоду можно привыкнуть, если научиться беречь свое тепло. Кот носился под деревьями, отгоняя ворон и выслеживая белок, а спал со мной поверх одеяла, ограничивая мою возможность свободно шевелиться. У белок мех, конечно, теплее, чем кошачий, и живут они в дуплах, в тесноте, да не в обиде. Спускаются редко, что им делать на снегу, но видно, как мусорят, разгрызая шишки.
Весной это снежное царство выветрится, благодаря песчанику, вода быстро уйдет к корням и начнет прорастать первой снытью и травой с мелкими белыми звездочками. Черника выпрямится и выстелится зеленым ковром на полянах, оживятся крохотные елочки, и лес защебечет чистотой и молодью. К маю наберет силу подснежник и загустится ландыш, готовясь выбросить на солнышко свои благоухающие соцветья. Льды на берегу еще будут лежать, постепенно чернея и уменьшаясь, а срединный лед осядет вниз и окажется под водой, пришедшей с юга. Откуда-то появятся новые камни, или старые уйдут наполовину в песок, как в мягкой бездонной трясине, то всплывая, то опускаясь. Прилетят стремительные чайки, появится кой-какой народец, все еще закутанный по-зимнему в шубы и шарфы.
На берегу уже тепло и даже можно загорать среди ледяных торосов и грязной неразберихи. На первой волне забелеет вдалеке парус, едва дождавшийся этого необозримого раздолья, чтобы затрепетать от восторга на ветру. Но старый человек останется осторожным, чтобы не поддаться весеннему искушению, медлительным и недоверчивым, чтобы изменить что-то в своей надоевшей жизни. Или наоборот, вдохновится и поверит в свою силу, отдавшись воле, опьянится общим возрождением и не выдержит бурного наплыва чувств, и задохнется от возбуждения неожиданно для всех.
Весна - самое опасное время года.
Весной это снежное царство выветрится, благодаря песчанику, вода быстро уйдет к корням и начнет прорастать первой снытью и травой с мелкими белыми звездочками. Черника выпрямится и выстелится зеленым ковром на полянах, оживятся крохотные елочки, и лес защебечет чистотой и молодью. К маю наберет силу подснежник и загустится ландыш, готовясь выбросить на солнышко свои благоухающие соцветья. Льды на берегу еще будут лежать, постепенно чернея и уменьшаясь, а срединный лед осядет вниз и окажется под водой, пришедшей с юга. Откуда-то появятся новые камни, или старые уйдут наполовину в песок, как в мягкой бездонной трясине, то всплывая, то опускаясь. Прилетят стремительные чайки, появится кой-какой народец, все еще закутанный по-зимнему в шубы и шарфы.
На берегу уже тепло и даже можно загорать среди ледяных торосов и грязной неразберихи. На первой волне забелеет вдалеке парус, едва дождавшийся этого необозримого раздолья, чтобы затрепетать от восторга на ветру. Но старый человек останется осторожным, чтобы не поддаться весеннему искушению, медлительным и недоверчивым, чтобы изменить что-то в своей надоевшей жизни. Или наоборот, вдохновится и поверит в свою силу, отдавшись воле, опьянится общим возрождением и не выдержит бурного наплыва чувств, и задохнется от возбуждения неожиданно для всех.
Весна - самое опасное время года.
Звонки.
Он звонил ей теперь каждый день и почти в одно и то же время. Минута, две, пока шло соединение, уносили его в двадцатилетнюю давность, и он ждал, что сейчас она поднимет трубку и скажет "алё".
Он должен был тогда что-то сказать, что это он, что ему сейчас семьдесят, и что он еще жив, но не мог.
Она действительно поднимала трубку, говорила "алё", прислушиваясь к отдаленной музыке, и пыталась догадаться, кто же это мог быть.
Потом она перестала поднимать трубку, но всегда смотрела на часы, убеждаясь, что это все тот же звонок. Иногда она смотрела вначале на часы, перед тем, как раздаться звонку, и так получалось, что уже начинала ждать этого звонка.
Ему казалось, что таким образом он постепенно отвоевывает ее для себя, заставляет о себе думать.
Ей пришлось вспоминать, с кем она могла так расстаться, чтобы через двадцать лет что-то еще оставалось нерешенным и с надеждой на продолжение.
"Я сам тебя найду", вспомнила она одно обещание, чтобы логически осмыслить забытую ситуацию. Если он помнит мой телефон, думала она, то значит, знает, где я живу, следовательно мог бы уже приехать и увидеть. Вряд ли моя внешность за эти двадцать лет изменилась в лучшую сторону, чтобы зайти. А раз не зашел и продолжает звонить, значит, не приезжал и не видел, или не может приехать, значит, что-то случилось.
Все так и было, но ничего еще пока не случилось такого, чтобы кому-то надоедать со звонками, если не считать робкого холодка, который иногда пронизывал насквозь и переворачивал уставшую память. Раньше не мог.
Звонит он, думала она, а не я, она всегда за ним оставляла последнее слово, а он всегда хотел, чтобы решала она.
За двадцать лет она поверила, что его нет, а он был рад убедиться, что с ней ничего не случилось, набирая все тот же номер телефона и с волнением слушая гудки.
Она поставила аон, определила его телефон, узнала его адрес, могла к нему приехать, войти и сказать "здравствуй", хотя и понимала, что все это должен сделать он. Он сам тогда выбрал именно ее, чтобы познакомиться. Он мог сделать так, чтобы она ни в чем не нуждалась, если бы она попросила. Он мог даже жениться, но она не просила. И только она одна могла изменить что-то в его долгой и пустой жизни, но он не мог решиться, чтобы такие полномочия предоставить ей, потому что это был он.
По телефону, который продолжал стоять на тумбочке в коридоре, ей почти никто не звонил, круг ее знакомых был узок, и все проблемы решались по мобильнику. Номера мобильника он не мог знать.
Не знал он также и того, что не было дня, чтобы она не произнесла его имени, когда засыпала, это уж точно обращалась к нему, словно хотела выдернуть его из окружающей ее темноты хоть на мгновение, из этой беззвучной тишины вокруг, и погружалась в нее, не найдя выхода своим чувствам, чтобы нагромоздить на следующий день заботы и похоронить эти чувства окончательно.
Но сегодня он почему-то не позвонил. И она было приготовилась ждать, как всегда, этого великого соизволения, чтобы прикоснуться к нему таким образом, и опять спрятаться. Она все еще боролась, как это делала все эти двадцать лет, чтобы не позвонить, не упасть перед его превосходительством, не отнять у него инициативу. Но вдруг ее пронзило холодной волной догадки, что этих звонков уже никогда больше не будет. Там его уже не было, его уже не было нигде, кому бы она могла подчиниться, упасть перед ним на колени и закричать в тишину его имя.
Имя ушло вместе с ним. Она выбросила бумажку с телефоном и села за компьютер писать этот рассказ.
22.01.2010
Стихи о поэзии.
Ищу неповторимость слов
Учусь, и в старости учусь
Азам тончайших отношений,
В неуправляемости чувств,
На обсуждение не щедрых,
Ищу неповторимость слов
Той деликатности забытой,
Предупредительности слог
Точу на камне абразивном.
Плачу за спешку или вздор
Ответной язвой паритета,
И в обозначенности зон
Смываю лести трафареты.
Открыл мне истину мудрец
Открыл мне истину мудрец,
Застроченную в слове,
И бог избавил наконец
От этих всех любовей,
Как докучали мне они,
То встречи, то разлуки,
Выходит, можно заменить
На что-то сердца стуки,
На что-то более всегда,
И никогда - на менее,
На суд истории взята
Потребность в откровении.
От чувств свободные уста,
Мозги от чувств свободные,
Над непорочностью листа
Застигнутые родами,
Плачу за каждую строку
И нежностью, и строгостью,
Над непонятностью острю,
Смеюсь над недотрогостью,
И только как-нибудь потом
Я вспомню с сожалением,
Что не оставила мостов
В пылу самосожжения.
Тема
Ходишь по городу, видишь и слышишь,
Сядешь потом вечерком и напишешь,
Темой, которая вдруг проявилась,
Полно, легко с наслажденьем задышишь.
Вложишь в неё мастерство и науку,
Всё, что придет и на ум и под руку,
Тонко шлифуя слова и оттенки,
В ритм вживая скопления звуков,
Кажется, всё, получилось, готово,
Сверху с намеком найду заголовок,
Набело втисну в тетрадь, понимая,
Что ничего не писала такого.
Втисну, заброшу без свеч и поминок,
Лучше пусть будут посмертно бранимы,
Чем выставлять на показ равнодушным
Этих, ещё беззащитно ранимых.
Поэт и художник
Художник приходит на берег
И пишет берег с натуры,
А берег на солнце белый,
А к вечеру будет бурым,
А к вечеру будет закатным,
Розовым или синим,
Художник рисует пятнами,
Слабыми или сильными.
Поэт не приходит к морю,
Море его поглощает,
Море не слышит боли,
Море думать мешает,
Но чтобы перо писало,
И рифмы ложились в строчку,
Надо, чтоб море дышало
В келью его, в одиночку,
И, где-то на грани слуха,
Стих превратится в соло,
Стих обрастает звуком,
Как берег белеет солью.
Дети Розенталя
Помню, был учебник Розенталя
На филфаке юности моей,
И конечно, мы его читали,
И сдавали, вникнув не посмев,
А недавно слышу о спектакле,
От названья вздрогув озареньем,
"Дети Розенталя, как на старте
Перед неминуемым забвеньем,
Жили мы, любили, говорили,
Языком в падежье не склонясь,
Завещая чуткое горнило
Детям, как осознанную страсть,
Сжат и прост, без пафоса и боли,
Скандалист, писатель и поэт,
Как снаряд, рассчитанный для боя,
Для дипломатических побед,
Но всегда отчественность дыма,
И природы тонкая деталь,
Я давно в театр не ходила,
Там другой, конечно, Розенталь.
Клуб нерусских литераторов
Клуб нерусских литераторов,
Вещь действительно не нужная,
Прославлять экспоприаторов
Лестью черни безоружной,
Воспевать Чукотки крайности,
Диких чумов узкоглазость,
Глухомань восточной дальности
Или гордую кавказость.
Как могла на этой карте
Появиться русскость бунта,
Оккупантностью карательной
Или пьянством беспробудным.
Этой вывеской с иконами
Собирать деревни разные,
И сражаться с непокорными
Пугачевыми и Разиными
Европейством вымирающим
И еврейством обособленным,
Из действительных в страдающие
По причастности народной.
Соберемся, литераторы
Всех субъектов недоразвитых,
Маргиналов инкубаторы,
И действительно докажем,
Что статистикой неправильной
Лишены мы полноценности,
Обоснованность неравенства
Порождается из центрости,
Соберемся, подсчитаемся,
Отдаленностью униженные,
И поймем, что в этом статусе
Только нам одним и выжить.
Я - графоман
Я графоman, ты графоwoman,
Ни дня без строчки, говорят,
Но термин глупостью придуман,
Как оправдание для скряг.
Чего сидеть,над златом чахнуть,
Пиши, дари себя вокруг,
С миролюбивыми речами
И мысли новые войдут.
Как говорят, поймаем птицу,
Ты за крыло, а я за хвост,
Не продавцы и не убийцы,
Мечтаний синий купорос,
Ответов яд косноязычию,
Аплодисменты красоте,
Здесь каждый на любви завинчен,
На сногсшибательности тем,
На передрягах застолбиться,
Где актуальностью не люб,
Где пепел тлеющих амбиций
Раздует дерзкий правдоруб,
Не надо чудо графоманить,
Диагноз завистью мостить,
Молчащий да не будет с нами,
А злопыхателю простим
Ты служишь женщине, поэт
Ты служишь женщине, поэт?
Всего лишь - красоте,
Источнику твоих побед,
Наград твоей строке,
Но ты немного отойди
От этих губ и глаз,
Ослепни и почувствуй дым
Сожженого до тла,
Представь себя ещё без рук,
Как сможешь ощутить
Ты эту страстную игру,
Найти в сраженье щит?
Но мрак и немощь подведут
Лишь к мудрости тебя,
И вложат истину одну
В невидящий твой взгляд,
Свободный ум и враг цепей,
В пустыне твой причал,
Кого захочешь ты воспеть,
Где некому кричать?
Что назовешь ты счастьем там,
Глоток воды и тень,
И волю жить, а не страдать
У неприступных стен,
Ты болен, друг, иди, лечись,
Твой идол глух и нем,
Низринь, и новые ключи
Забьют из-под камней!
Нет у поэзии пути.
В мир после ядерной войны
Пришел поэт тщедушный,
И начал откровенно ныть
Что дом его разрушен,
Что нет росы,что нет травы,
Любимая в коростах,
Что не сжигаются гробы,
И тускло светят звезды,
Он так привык, он так любил,
Он воспевал и верил,
Сотрут космическую пыль
Смотрители в ливреях,
С наивным трепетом в глазах
Чинил гнилые перья,
И понял скоро, не связать
Романтику и время,
И понял скоро, не уйти
В свои мечты и грёзы,
Нет у поэзии пути,
Кроме того, как в прозу.
Мой путь.
Не я убегал из расставленных пут
Величия истиной спорной,
Не мне угрожали, меня не поймут,
К чему я стремился упорно.
Искал я дорогу к себе самому
Свободой, заброшенной к звездам,
И мерил страданием ту высоту,
В какой одиночеством создан.
Не я презирал честолюбия плен,
Судил вожделющих власти,
Я близко стоял,но отречься сумел,
Руки не подав тем несчастным,
Бегу искушений себя простотой
Но враг восхвалений и гимнов,
Горю возрожденья усталым костром,
Найти, воссоздать и погибнуть
Тезис.
Есть пара слов для тезиса простого,
Что все поэты лгут, но я поэт,
А значит и на мне тщеславие людское,
Повыше приподнять авторитет.
Ты мне не верь, я лжец и пустомеля,
Но всё-таки я правду говорю,
А значит, что не все в меня не верят,
А если верят, только как в игру.
А вот тебе и пара доказательств,
Мы дурно учимся,в науках не сильны,
И постоянную испытывая зависть,
Сочувствие у женщин ищем мы,
И по характеру капризны и ранимы,
Природа - колыбель,скрываемся в траве,
В мечтах и в невесомости парили,
Когда бы не оплакивали смерть.
А я устал от лести восхвалений,
От прежде, от сегодня, от всегда,
И даже чувства скуку не отменят,
Мне не достичь осмысленности дна.
Устал хвостом павлиньим прикрываться,
Посредников и зрителей гоню,
И отдаю всю призрачность богатства
За истинность невзрачную одну.
О поэзии.
Поэзия считается искусством,
А реализм - первое,что в ней
Приоритетно, с разницей во вкусах,
Духовности, душевности,верней.
И нравственностью нас приподнимая,
Благих высот не открывает нам,
Как не приносит насыщенья манна,
Лишь порождая скептиков ума.
Агностик начинает позитивно
Соображать о смысле бытия,
От неосознанности воли коллектива
До личного сознательного Я.
Вбирая в образ силу впечатлений,
Поэт теряет знание причин,
Непостижимость заменяет время,
А неизвестность скрытностью молчит.
Идеи, как поток ассоциаций,
Не возникают просто хаотично,
А берегут способность удивляться
И находить особенность в обычно
Свет вдохновения
Стол у окна, напротив окна дома,
Пустых глазниц неговорящий блик,
А ночь такою кажется бездонной,
Что не понять,откуда свет проник,
Уставших лиц тупое безразличье,
Смакует день прошедший тишина,
И будто крик, огонь зажженной спички,
И мысль, не родившись, сожжена..
Возьму стакан, и подогрею чайник,
И постелю постель на раскладушке,
Стихи приходят вовсе не случайно,
Их надо просто вовремя подслушать.
Свет вдохновения
Стол у окна, напротив окна дома,
Пустых глазниц неговорящий блик,
А ночь такою кажется бездонной,
Что не понять,откуда свет проник,
Уставших лиц тупое безразличье,
Смакует день прошедший тишина,
И будто крик, огонь зажженной спички,
И мысль, не родившись, сожжена..
Возьму стакан, и подогрею чайник,
И постелю постель на раскладушке,
Стихи приходят вовсе не случайно,
Их надо просто вовремя подслушать.
Феномен.
Сверкнула звездочка, горела
Одно мгновение в ночи,
Как освещенная арена,
Земля откликнулась почтить,
Смягчить огонь воображения
Всей анатомией любви,
Как метафизики движением
Из неосознанных глубин,
Как неевклидовые линии
И неньютоновский закон,
Диалектическими плитами
Смещая отчужденность зон,
Членя разумность содержания
Несостоятельностью форм,
Феномен творческого знания
Нес интегральный кругозор,
И на реальности конструктов
Математических наук,
Традиционности как будто
Порочный разрывая круг,
Забыв,что звездочкой погасла
Вся архетипика планет,
И в ирреальности прекрасной
Остался трудностью поэт
Символизм.
Не так уж много этих средств,
Чтоб было как-то поприличней,
Формальной логики просвет
Преобразить стихом обычным,
Найти, кто выслушать готов
Потенциальным оппонентом,
С самим собою в диалог,
А будто - с целым светом,
Ах, эти символы, да брось,
Сейчас совсем другие темы,
Памфлет действительностью врос
В иносказательности тело,
Предметно-образный стриптиз
Отринул мистику волнений,
И трансцендентный символизм
Былых лишился поклонений,
Путь отвлеченности давно
Существованием сменился,
Мифологическое дно
Покрылось отношений смыслом,
Одной лингвистики напор
Размыл песочные постройки,
Язык сознательностью форм
Отверг мечтательности строки,
На ощупь движущийся сленг
Перерождал слепое"нечто"
И утверждал эпоху смен
Параллелизмом просторечным,
В психоанализе трактовок
Мерцал ментальный атрибут,
Изоморфической основой
Ждал, современники поймут.
А мне на чувства не везет.
А говорят ли о поэзии,
Что в ней хорошего, что нет,
Как с точки зрения полезного
Ориентироваться в ней?
Оно конечно же искусство,
В ней мастерами весь народ,
И основной упор на чувства,
А мне на чувства не везёт.
Я больше как-то аналитик
Всех средств такого языка,
Искатель логики событий,
Но не везёт и тут пока.
Сплошные символы, как прятки,
Ни аргументов, ни проблем,
Игрой рифмованности гладкой
Бегут от злободневных тем.
Не рассуждают, а доносят
До слуха благодарный звук,
И гаммой редких отголосий
В миры далекие зовут.
А где искать рациональность,
И всех методик арсенал,
Контекст, семантика, анализ,
И целей строгий идеал?
И пусть по-своему невнятен
Нам поэтический язык,
Он изоморфностью понятий
Так выразителен и зрим.
Он ни ученый, ни прагматик,
О смысле не за чем гадать,
В любой полезности упрямой
Есть бесполезное всегда.
Поэт и море.
Бездонная стихия,
Бушующее море!
Восходит ранним утром
Светило над тобой,
Стыдливо открывает
Невинности покровы,
И мудрость украшает
Безмолвной красотой.
Я тот,кого ты прячешь,
И скорбь твоя,и страхи,
И даже неба бездна,
Вдвоем в неё смотреть,
Надменных альбатросов
Безоблачные взмахи,
В то время как под ними
Насилие и смерть.
Мы поднимались вместе
На волн твоих вершины,
Срывались на глубины,
Не ощущая дна,
Кого,как не тебя
Любил и ненавидел,
И ненавидел ненависть,
Тебя не запятнав.
Не можешь прославлять,
Учись тогда проклятьям,
И барабань громами,
И молниями жги,
Зачем же бушевать
В надежде непонятной
И рвать остервенело
Свободные стихи!
Критику.
Тебя я выслушал, сиди,
Не знаю, в чем ты прав,
Но не позорь моих седин,
Прелюдно оболгав,
Прими мой легкий реверанс
В честь смелости твоей,
Но не прощу на этот раз,
Хоть вовсе не злодей.
Назвался критиком,давай,
Откройся ты теперь,
Познавший истину едва,
Отнюдь не стал мудрей.
Как сформулируешь мотив,
Моих воззрений суть,
Разоблаченьем отвести
Несправедливый суд,
Я сам искал всего себя,
Как социальный шифр,
И форму мыслями скрепя,
Вскрывал секреты ширм,
С трудом пытался сочетать
Позицию и гнев,
И где отчаянья черта,
Как антитеза мне?
Стихом утрируя абсурд,
Чтоб быть совсем иным,
Я зарождал эпоху смут,
Протестов и войны,
А ты в бессмысленной игре
Понять меня не смог,
Я Разрушитель и Творец,
А ты, не знаю, кто.
Поэт и Старость
К поэту как-то Старость подошла
Спросить его о планах, об итогах,
Она ведь беспокоиться должна,
Собрать его в последнюю дорогу.
Готов? - спросила так из-за плеча,
Стараясь с ним глазами не встречаться,
Он был навеселе, и прямо отвечать
Ему не приходилось очень часто.
Ну что ты, милая, какие тут дела,
Вот книга вышла, был на презентации,
А если честно, начал уставать,
Симпозиумы, форумы, редакции.
Я ведь теперь известный, черт возьми,
Я в каталогах звездного портала,
Мне к дому подгоняют лимузин,
С тех пор, как стал работать на рекламу.
А как же памятник, и твой народ,
В конце концов, твои мечты и планы?
Ты умер раньше, не познав высот
Познания, даруемых таланту.
Вот так всегда, возвышенных речей
Наслушаешься, жертвами украсив
Итоги, не спросив себя, зачем
Ты свою жизнь оставил на Парнасе
Творчество.
Я творю,- задумался поэт,
Сознаю ли все свои уловки,
В трансгрессивном опыте проблем
Результаты только тренировки,
Сам себя могу ли изучить,
Вчитываясь в смысл предложений,
Находить в новаторстве ключи
Ранних импульсивных искажений,
Своего предшественника гнуть,
Обходить соперника и время,
Принимать подстегиваний кнут
И влиять на образ поколений,
Не последний раз пересмотрю
И по пунктам разложу науку,
Чтобы гласным вылиться из струн,
И согласным влиться перестуком,
Там, за метафизикой границ
Мир застрял субъектом одиноким,
Предикатным символом страниц
И невыразимостью истоков,
Заражу бессмыслицей игру,
Значимостью сложного контекста,
И глубинным сходством перетру
Скептиков нетвердую поверхность.
Другие
Нет, вы не дураки,
А просто мы другие,
Как в залежах руды
Песчинки дорогие,
Как редкий самоцвет
Уральских камнепадов,
Как аномальный свет
Зарытых кем-то кладов.
Случайности каприз
Без цели и без смысла,
Как непонятный риск,
Экперимента искра,
Мы в клеточках таблиц,
Оставленных путыми,
Ненайденных частиц
Молекула простые,
Разбросаны в миру
Небрежною рукою,
Но было бы кому
Сочувствовать изгоям,
Но было бы кого
Тащить на эту гору,
Определитель квот
Приемлет без разбора,
Там сам себе судья,
И слушатель и критик,
На казнь себя ведя
Сомнительным вердиктом,
Всего лишь для того,
Чтоб гранью незаметной
Могильники из слов
Сверкнули чем-то светлым
Поклон психологам души
Вам за терпение поклон
От всех нас, ветром унесенных
На этот остров без икон,
От равнодушия спасённых,
За ненавязчивый укор
В неуважительности к рифме,
Переносящим всякий вздор,
И бесполезный труд сизифный,
Кому, кому они нужны,
Все наши исповеди, тайны,
И обреченные служить
Всего лишь прихоти случайной.
Вам, воспитателям благим,
Не опустившим долу руки,
Нам потакающим, таким,
И полюбившим нас за муки,
Поклон психологам души,
Сумевшим зачеркнуть сомненья,
И дать диагноз пережить
Благополучным исцеленьем
Кто же ты, неизвестный
Кто же ты, неизвестный,
Дорогой мой читатель,
Не готовый для лести,
Оказавшийся кстати,
Холодок опасенья,
Проверяет крамолу,
Не с наивной же целью
Раскрутить незнакомку,
Не с простым любопытством
По столбцам пробегая,
Блокируешь регистр
На моей вертикали.
Мрачноватый, ворчливый,
Или просто случайный,
Но умен и начитан
В неприступном молчанье,
Но уставший от боли
Выразительных строчек,
Выходить из подполья
Почему-то не хочешь,
Кто же ты, конспиратор
Или вор, или критик,
Наших слез прокуратор,
Наших грёз похититель,
Кто же ты, мой читатель,
Бесконечно резонный,
Снисходительно старый,
Или мудро зеленый,
Всё равно благодарна
За контакт виртуальный,
Что остался за кадром,
Прикоснувшийся к тайне
Но без тебя.
Ты мне сказал тогда, пиши,
И дал напутствие поэту,
Как будто ты давно решил
Оставить чувства без ответа,
Как будто ты искал слова,
А находил одни призывы,
Как будто рано открывать
Еще неясные порывы.
И я поверила, стихам,
Им отдавалось предпочтенье,
Но без тебя пустым был храм,
И не являлось вдохновенье.
Поэт не может не любить,
Горячей рифмой ощущая
Бессмысленность сердечных битв,
Но трусам бегства не прощая.
Язык.
Язык мой враг мне или нет,
Мне до сих пор не ясно,
Хранить молчания обет
Пожалуй, безопасней.
Язык нам отдан на износ,
В нем временность и вечность,
Иду в него, как на допрос
За слабость и беспечность,
Несу не найденный ответ
Для мудрых и досужих,
Впечатав в серый трафарет
Не понятые души,
Учусь намеки от хвалеб
В истоках отличать,
Язык и голод мой, и хлеб,
Я не могу молчать.
Учусь, и в старости учусь
Азам тончайших отношений,
В неуправляемости чувств,
На обсуждение не щедрых,
Ищу неповторимость слов
Той деликатности забытой,
Предупредительности слог
Точу на камне абразивном.
Плачу за спешку или вздор
Ответной язвой паритета,
И в обозначенности зон
Смываю лести трафареты.
Открыл мне истину мудрец
Открыл мне истину мудрец,
Застроченную в слове,
И бог избавил наконец
От этих всех любовей,
Как докучали мне они,
То встречи, то разлуки,
Выходит, можно заменить
На что-то сердца стуки,
На что-то более всегда,
И никогда - на менее,
На суд истории взята
Потребность в откровении.
От чувств свободные уста,
Мозги от чувств свободные,
Над непорочностью листа
Застигнутые родами,
Плачу за каждую строку
И нежностью, и строгостью,
Над непонятностью острю,
Смеюсь над недотрогостью,
И только как-нибудь потом
Я вспомню с сожалением,
Что не оставила мостов
В пылу самосожжения.
Тема
Ходишь по городу, видишь и слышишь,
Сядешь потом вечерком и напишешь,
Темой, которая вдруг проявилась,
Полно, легко с наслажденьем задышишь.
Вложишь в неё мастерство и науку,
Всё, что придет и на ум и под руку,
Тонко шлифуя слова и оттенки,
В ритм вживая скопления звуков,
Кажется, всё, получилось, готово,
Сверху с намеком найду заголовок,
Набело втисну в тетрадь, понимая,
Что ничего не писала такого.
Втисну, заброшу без свеч и поминок,
Лучше пусть будут посмертно бранимы,
Чем выставлять на показ равнодушным
Этих, ещё беззащитно ранимых.
Поэт и художник
Художник приходит на берег
И пишет берег с натуры,
А берег на солнце белый,
А к вечеру будет бурым,
А к вечеру будет закатным,
Розовым или синим,
Художник рисует пятнами,
Слабыми или сильными.
Поэт не приходит к морю,
Море его поглощает,
Море не слышит боли,
Море думать мешает,
Но чтобы перо писало,
И рифмы ложились в строчку,
Надо, чтоб море дышало
В келью его, в одиночку,
И, где-то на грани слуха,
Стих превратится в соло,
Стих обрастает звуком,
Как берег белеет солью.
Дети Розенталя
Помню, был учебник Розенталя
На филфаке юности моей,
И конечно, мы его читали,
И сдавали, вникнув не посмев,
А недавно слышу о спектакле,
От названья вздрогув озареньем,
"Дети Розенталя, как на старте
Перед неминуемым забвеньем,
Жили мы, любили, говорили,
Языком в падежье не склонясь,
Завещая чуткое горнило
Детям, как осознанную страсть,
Сжат и прост, без пафоса и боли,
Скандалист, писатель и поэт,
Как снаряд, рассчитанный для боя,
Для дипломатических побед,
Но всегда отчественность дыма,
И природы тонкая деталь,
Я давно в театр не ходила,
Там другой, конечно, Розенталь.
Клуб нерусских литераторов
Клуб нерусских литераторов,
Вещь действительно не нужная,
Прославлять экспоприаторов
Лестью черни безоружной,
Воспевать Чукотки крайности,
Диких чумов узкоглазость,
Глухомань восточной дальности
Или гордую кавказость.
Как могла на этой карте
Появиться русскость бунта,
Оккупантностью карательной
Или пьянством беспробудным.
Этой вывеской с иконами
Собирать деревни разные,
И сражаться с непокорными
Пугачевыми и Разиными
Европейством вымирающим
И еврейством обособленным,
Из действительных в страдающие
По причастности народной.
Соберемся, литераторы
Всех субъектов недоразвитых,
Маргиналов инкубаторы,
И действительно докажем,
Что статистикой неправильной
Лишены мы полноценности,
Обоснованность неравенства
Порождается из центрости,
Соберемся, подсчитаемся,
Отдаленностью униженные,
И поймем, что в этом статусе
Только нам одним и выжить.
Я - графоман
Я графоman, ты графоwoman,
Ни дня без строчки, говорят,
Но термин глупостью придуман,
Как оправдание для скряг.
Чего сидеть,над златом чахнуть,
Пиши, дари себя вокруг,
С миролюбивыми речами
И мысли новые войдут.
Как говорят, поймаем птицу,
Ты за крыло, а я за хвост,
Не продавцы и не убийцы,
Мечтаний синий купорос,
Ответов яд косноязычию,
Аплодисменты красоте,
Здесь каждый на любви завинчен,
На сногсшибательности тем,
На передрягах застолбиться,
Где актуальностью не люб,
Где пепел тлеющих амбиций
Раздует дерзкий правдоруб,
Не надо чудо графоманить,
Диагноз завистью мостить,
Молчащий да не будет с нами,
А злопыхателю простим
Ты служишь женщине, поэт
Ты служишь женщине, поэт?
Всего лишь - красоте,
Источнику твоих побед,
Наград твоей строке,
Но ты немного отойди
От этих губ и глаз,
Ослепни и почувствуй дым
Сожженого до тла,
Представь себя ещё без рук,
Как сможешь ощутить
Ты эту страстную игру,
Найти в сраженье щит?
Но мрак и немощь подведут
Лишь к мудрости тебя,
И вложат истину одну
В невидящий твой взгляд,
Свободный ум и враг цепей,
В пустыне твой причал,
Кого захочешь ты воспеть,
Где некому кричать?
Что назовешь ты счастьем там,
Глоток воды и тень,
И волю жить, а не страдать
У неприступных стен,
Ты болен, друг, иди, лечись,
Твой идол глух и нем,
Низринь, и новые ключи
Забьют из-под камней!
Нет у поэзии пути.
В мир после ядерной войны
Пришел поэт тщедушный,
И начал откровенно ныть
Что дом его разрушен,
Что нет росы,что нет травы,
Любимая в коростах,
Что не сжигаются гробы,
И тускло светят звезды,
Он так привык, он так любил,
Он воспевал и верил,
Сотрут космическую пыль
Смотрители в ливреях,
С наивным трепетом в глазах
Чинил гнилые перья,
И понял скоро, не связать
Романтику и время,
И понял скоро, не уйти
В свои мечты и грёзы,
Нет у поэзии пути,
Кроме того, как в прозу.
Мой путь.
Не я убегал из расставленных пут
Величия истиной спорной,
Не мне угрожали, меня не поймут,
К чему я стремился упорно.
Искал я дорогу к себе самому
Свободой, заброшенной к звездам,
И мерил страданием ту высоту,
В какой одиночеством создан.
Не я презирал честолюбия плен,
Судил вожделющих власти,
Я близко стоял,но отречься сумел,
Руки не подав тем несчастным,
Бегу искушений себя простотой
Но враг восхвалений и гимнов,
Горю возрожденья усталым костром,
Найти, воссоздать и погибнуть
Тезис.
Есть пара слов для тезиса простого,
Что все поэты лгут, но я поэт,
А значит и на мне тщеславие людское,
Повыше приподнять авторитет.
Ты мне не верь, я лжец и пустомеля,
Но всё-таки я правду говорю,
А значит, что не все в меня не верят,
А если верят, только как в игру.
А вот тебе и пара доказательств,
Мы дурно учимся,в науках не сильны,
И постоянную испытывая зависть,
Сочувствие у женщин ищем мы,
И по характеру капризны и ранимы,
Природа - колыбель,скрываемся в траве,
В мечтах и в невесомости парили,
Когда бы не оплакивали смерть.
А я устал от лести восхвалений,
От прежде, от сегодня, от всегда,
И даже чувства скуку не отменят,
Мне не достичь осмысленности дна.
Устал хвостом павлиньим прикрываться,
Посредников и зрителей гоню,
И отдаю всю призрачность богатства
За истинность невзрачную одну.
О поэзии.
Поэзия считается искусством,
А реализм - первое,что в ней
Приоритетно, с разницей во вкусах,
Духовности, душевности,верней.
И нравственностью нас приподнимая,
Благих высот не открывает нам,
Как не приносит насыщенья манна,
Лишь порождая скептиков ума.
Агностик начинает позитивно
Соображать о смысле бытия,
От неосознанности воли коллектива
До личного сознательного Я.
Вбирая в образ силу впечатлений,
Поэт теряет знание причин,
Непостижимость заменяет время,
А неизвестность скрытностью молчит.
Идеи, как поток ассоциаций,
Не возникают просто хаотично,
А берегут способность удивляться
И находить особенность в обычно
Свет вдохновения
Стол у окна, напротив окна дома,
Пустых глазниц неговорящий блик,
А ночь такою кажется бездонной,
Что не понять,откуда свет проник,
Уставших лиц тупое безразличье,
Смакует день прошедший тишина,
И будто крик, огонь зажженной спички,
И мысль, не родившись, сожжена..
Возьму стакан, и подогрею чайник,
И постелю постель на раскладушке,
Стихи приходят вовсе не случайно,
Их надо просто вовремя подслушать.
Свет вдохновения
Стол у окна, напротив окна дома,
Пустых глазниц неговорящий блик,
А ночь такою кажется бездонной,
Что не понять,откуда свет проник,
Уставших лиц тупое безразличье,
Смакует день прошедший тишина,
И будто крик, огонь зажженной спички,
И мысль, не родившись, сожжена..
Возьму стакан, и подогрею чайник,
И постелю постель на раскладушке,
Стихи приходят вовсе не случайно,
Их надо просто вовремя подслушать.
Феномен.
Сверкнула звездочка, горела
Одно мгновение в ночи,
Как освещенная арена,
Земля откликнулась почтить,
Смягчить огонь воображения
Всей анатомией любви,
Как метафизики движением
Из неосознанных глубин,
Как неевклидовые линии
И неньютоновский закон,
Диалектическими плитами
Смещая отчужденность зон,
Членя разумность содержания
Несостоятельностью форм,
Феномен творческого знания
Нес интегральный кругозор,
И на реальности конструктов
Математических наук,
Традиционности как будто
Порочный разрывая круг,
Забыв,что звездочкой погасла
Вся архетипика планет,
И в ирреальности прекрасной
Остался трудностью поэт
Символизм.
Не так уж много этих средств,
Чтоб было как-то поприличней,
Формальной логики просвет
Преобразить стихом обычным,
Найти, кто выслушать готов
Потенциальным оппонентом,
С самим собою в диалог,
А будто - с целым светом,
Ах, эти символы, да брось,
Сейчас совсем другие темы,
Памфлет действительностью врос
В иносказательности тело,
Предметно-образный стриптиз
Отринул мистику волнений,
И трансцендентный символизм
Былых лишился поклонений,
Путь отвлеченности давно
Существованием сменился,
Мифологическое дно
Покрылось отношений смыслом,
Одной лингвистики напор
Размыл песочные постройки,
Язык сознательностью форм
Отверг мечтательности строки,
На ощупь движущийся сленг
Перерождал слепое"нечто"
И утверждал эпоху смен
Параллелизмом просторечным,
В психоанализе трактовок
Мерцал ментальный атрибут,
Изоморфической основой
Ждал, современники поймут.
А мне на чувства не везет.
А говорят ли о поэзии,
Что в ней хорошего, что нет,
Как с точки зрения полезного
Ориентироваться в ней?
Оно конечно же искусство,
В ней мастерами весь народ,
И основной упор на чувства,
А мне на чувства не везёт.
Я больше как-то аналитик
Всех средств такого языка,
Искатель логики событий,
Но не везёт и тут пока.
Сплошные символы, как прятки,
Ни аргументов, ни проблем,
Игрой рифмованности гладкой
Бегут от злободневных тем.
Не рассуждают, а доносят
До слуха благодарный звук,
И гаммой редких отголосий
В миры далекие зовут.
А где искать рациональность,
И всех методик арсенал,
Контекст, семантика, анализ,
И целей строгий идеал?
И пусть по-своему невнятен
Нам поэтический язык,
Он изоморфностью понятий
Так выразителен и зрим.
Он ни ученый, ни прагматик,
О смысле не за чем гадать,
В любой полезности упрямой
Есть бесполезное всегда.
Поэт и море.
Бездонная стихия,
Бушующее море!
Восходит ранним утром
Светило над тобой,
Стыдливо открывает
Невинности покровы,
И мудрость украшает
Безмолвной красотой.
Я тот,кого ты прячешь,
И скорбь твоя,и страхи,
И даже неба бездна,
Вдвоем в неё смотреть,
Надменных альбатросов
Безоблачные взмахи,
В то время как под ними
Насилие и смерть.
Мы поднимались вместе
На волн твоих вершины,
Срывались на глубины,
Не ощущая дна,
Кого,как не тебя
Любил и ненавидел,
И ненавидел ненависть,
Тебя не запятнав.
Не можешь прославлять,
Учись тогда проклятьям,
И барабань громами,
И молниями жги,
Зачем же бушевать
В надежде непонятной
И рвать остервенело
Свободные стихи!
Критику.
Тебя я выслушал, сиди,
Не знаю, в чем ты прав,
Но не позорь моих седин,
Прелюдно оболгав,
Прими мой легкий реверанс
В честь смелости твоей,
Но не прощу на этот раз,
Хоть вовсе не злодей.
Назвался критиком,давай,
Откройся ты теперь,
Познавший истину едва,
Отнюдь не стал мудрей.
Как сформулируешь мотив,
Моих воззрений суть,
Разоблаченьем отвести
Несправедливый суд,
Я сам искал всего себя,
Как социальный шифр,
И форму мыслями скрепя,
Вскрывал секреты ширм,
С трудом пытался сочетать
Позицию и гнев,
И где отчаянья черта,
Как антитеза мне?
Стихом утрируя абсурд,
Чтоб быть совсем иным,
Я зарождал эпоху смут,
Протестов и войны,
А ты в бессмысленной игре
Понять меня не смог,
Я Разрушитель и Творец,
А ты, не знаю, кто.
Поэт и Старость
К поэту как-то Старость подошла
Спросить его о планах, об итогах,
Она ведь беспокоиться должна,
Собрать его в последнюю дорогу.
Готов? - спросила так из-за плеча,
Стараясь с ним глазами не встречаться,
Он был навеселе, и прямо отвечать
Ему не приходилось очень часто.
Ну что ты, милая, какие тут дела,
Вот книга вышла, был на презентации,
А если честно, начал уставать,
Симпозиумы, форумы, редакции.
Я ведь теперь известный, черт возьми,
Я в каталогах звездного портала,
Мне к дому подгоняют лимузин,
С тех пор, как стал работать на рекламу.
А как же памятник, и твой народ,
В конце концов, твои мечты и планы?
Ты умер раньше, не познав высот
Познания, даруемых таланту.
Вот так всегда, возвышенных речей
Наслушаешься, жертвами украсив
Итоги, не спросив себя, зачем
Ты свою жизнь оставил на Парнасе
Творчество.
Я творю,- задумался поэт,
Сознаю ли все свои уловки,
В трансгрессивном опыте проблем
Результаты только тренировки,
Сам себя могу ли изучить,
Вчитываясь в смысл предложений,
Находить в новаторстве ключи
Ранних импульсивных искажений,
Своего предшественника гнуть,
Обходить соперника и время,
Принимать подстегиваний кнут
И влиять на образ поколений,
Не последний раз пересмотрю
И по пунктам разложу науку,
Чтобы гласным вылиться из струн,
И согласным влиться перестуком,
Там, за метафизикой границ
Мир застрял субъектом одиноким,
Предикатным символом страниц
И невыразимостью истоков,
Заражу бессмыслицей игру,
Значимостью сложного контекста,
И глубинным сходством перетру
Скептиков нетвердую поверхность.
Другие
Нет, вы не дураки,
А просто мы другие,
Как в залежах руды
Песчинки дорогие,
Как редкий самоцвет
Уральских камнепадов,
Как аномальный свет
Зарытых кем-то кладов.
Случайности каприз
Без цели и без смысла,
Как непонятный риск,
Экперимента искра,
Мы в клеточках таблиц,
Оставленных путыми,
Ненайденных частиц
Молекула простые,
Разбросаны в миру
Небрежною рукою,
Но было бы кому
Сочувствовать изгоям,
Но было бы кого
Тащить на эту гору,
Определитель квот
Приемлет без разбора,
Там сам себе судья,
И слушатель и критик,
На казнь себя ведя
Сомнительным вердиктом,
Всего лишь для того,
Чтоб гранью незаметной
Могильники из слов
Сверкнули чем-то светлым
Поклон психологам души
Вам за терпение поклон
От всех нас, ветром унесенных
На этот остров без икон,
От равнодушия спасённых,
За ненавязчивый укор
В неуважительности к рифме,
Переносящим всякий вздор,
И бесполезный труд сизифный,
Кому, кому они нужны,
Все наши исповеди, тайны,
И обреченные служить
Всего лишь прихоти случайной.
Вам, воспитателям благим,
Не опустившим долу руки,
Нам потакающим, таким,
И полюбившим нас за муки,
Поклон психологам души,
Сумевшим зачеркнуть сомненья,
И дать диагноз пережить
Благополучным исцеленьем
Кто же ты, неизвестный
Кто же ты, неизвестный,
Дорогой мой читатель,
Не готовый для лести,
Оказавшийся кстати,
Холодок опасенья,
Проверяет крамолу,
Не с наивной же целью
Раскрутить незнакомку,
Не с простым любопытством
По столбцам пробегая,
Блокируешь регистр
На моей вертикали.
Мрачноватый, ворчливый,
Или просто случайный,
Но умен и начитан
В неприступном молчанье,
Но уставший от боли
Выразительных строчек,
Выходить из подполья
Почему-то не хочешь,
Кто же ты, конспиратор
Или вор, или критик,
Наших слез прокуратор,
Наших грёз похититель,
Кто же ты, мой читатель,
Бесконечно резонный,
Снисходительно старый,
Или мудро зеленый,
Всё равно благодарна
За контакт виртуальный,
Что остался за кадром,
Прикоснувшийся к тайне
Но без тебя.
Ты мне сказал тогда, пиши,
И дал напутствие поэту,
Как будто ты давно решил
Оставить чувства без ответа,
Как будто ты искал слова,
А находил одни призывы,
Как будто рано открывать
Еще неясные порывы.
И я поверила, стихам,
Им отдавалось предпочтенье,
Но без тебя пустым был храм,
И не являлось вдохновенье.
Поэт не может не любить,
Горячей рифмой ощущая
Бессмысленность сердечных битв,
Но трусам бегства не прощая.
Язык.
Язык мой враг мне или нет,
Мне до сих пор не ясно,
Хранить молчания обет
Пожалуй, безопасней.
Язык нам отдан на износ,
В нем временность и вечность,
Иду в него, как на допрос
За слабость и беспечность,
Несу не найденный ответ
Для мудрых и досужих,
Впечатав в серый трафарет
Не понятые души,
Учусь намеки от хвалеб
В истоках отличать,
Язык и голод мой, и хлеб,
Я не могу молчать.
20.01.2010
Питерские зарисовки.
Перегреты липким зноем.
Ветра нет, закат усталый
Окунет в заливе вечер,
Зашипят фасады зданий,
Но не будет им полегче,
Перегреты липким зноем,
Им укрыться даже негде,
Пересохший след газонов
Запечатает в проспекты,
Их асфальтовая лента
Вместе с запахом гудрона
Захлестнет удушьем лето,
Изнуряющее город.
На мостах чугунных укачает.
Черен день балтийского приморья,
Тесен фар слепящий серпантин,
Ощупью крадется, кошкой черной,
След в ночи почти не различим.
Серостью обуглится к полудню
В окнах раздражающий призыв,
Перельется сутолокой людной,
В незаметной спрячется грязи.
Загрустит в снегу осиротело
Черный лист рябины городской,
Удивит художеством настенным,
Вымоченным плесенью насквозь,
Льдом заиндевевшие причалы
Невской засыпающей волны
На мостах чугунных укачает,
Подарит рождественские сны.
Однажды нас с тобою позовет.
Представила, как голубем однажды
Над площадью, прощальный сделав круг,
Умчится счастье с дерзостью отважной,
Украв у нас доверчивость из рук.
В вечернем тихом сумраке растает,
И не всплывет в дыхании ночном,
Примкнет к случайно одичавшей стае
И все сначала радостно начнет.
Дождется в озабоченности серой,
Когда уйдет под воду синий лед,
Теплом и окрыленностью весенней
Однажды нас с собою позовет.
Петербург на вертеле Газпрома.
Петербург на вертеле Газпрома
В жарких разрывается дебатах,
Будет ли символикой знакомой
Город поражать кого-то завтра,
Или, как шампурный наконечник,
Или штык, историю пронзивший,
Высотой унизит, обесчестит,
Уличит в наживе и корысти.
Суть, она не в том, чтобы подняться,
Шаткой колокольней небоскреба,
Над скорбящим памятником братства
И единства роскошью нескромной,
А внести в угрюмое столетье
Разоренной распрями страны,
Звон сердец, тепло огня и света,
Каждому надежду подарить.
Рандеву.
Я пойду за вдохновеньем,
Благо, в Питере живу,
Град историей навеян
И зовет на рандеву.
Для Петра творил Трезини
Стольный город на Неве,
Монферран, Кваренги, Зингер,
Медный всадник Фальконе,
Орден рыцарей мальтийских
По-суворовски чеканит,
Тут апражка,там Гостиный,
Клод с послушными конями.
Николай по счету первый
Развернул на Исаакий,
Зимний зодчего Растрелли,
На столпе гранитный ангел,
Фешенебельно и чисто
Выбрит старый Петербург,
Обелиском декабристам
Петропавловский редут
Ровно в полдень по-московски
Громыхнет из озорства,
Рюмин, Пестель и Каховский,
Муравьёв, тот, что апостол,
И Рылеев на подмостках
Не Христу тому чета.
Лишь бы ленточку разрезать.
Лишь бы ленточку разрезать,
Видно должность не простая,
Для политики помпезной
Перестройка городская,
Это ж вам не Рим, Питер,
Для Гон-Конга низковатый,
С монументом Гаспромсити
В небоскрёбную регату,
Встроим кукиши у Биржи,
Исаакий в башни спрячем,
На Дворцовой шоу-бизнес,
Столп коньками раскорячим.
Смело входит модернизм,
Ящик, трубами набитый,
Зеркалами весь пронизан,
На стареющем граните,
Потеряем безвозвратно
Лавру, Невский, перспективу,
Диспропорцией азарта
Для коммерческой наживы,
Классицизма строгий облик
В дебрях офисов утонет,
В пробках символов свободы
Потребительских достоинств.
Не сумел красиво сделать,
Но зато сумел богато,
Прет дизайнерская серость
Красной ленточкой упадка.
Время любить.
По городу ездят невесты
В длинных таких лимузинах,
Как новости долга и чести,
А с ними такие мужчины!
Красивые пары на Стрелке,
У старых ростральных колонн,
С Петром пообщаются Первым,
Где царственно вздыбился конь,
У Спаса в мозаике пестрой
Покажут роскошный наряд,
Туристам, пожалуй, не просто,
На них вместо храма глядят.
Дворцовая гулкая плошадь
В каретах одних новобрачных,
Завидует хмурый извозчик
Женитьбе возможно удачной,
Плывут в лебединых полетах
Причесок, цветов и фаты,
Улыбчивой юностью легкой
Невой разводные мосты,
Кометами радости вспенясь,
Несется поверхность воды,
Целуется с щедростью время,
А время такое, любить.
Петербургский хиппи.
У меня своя культура,
Скажет хиппи, закурив,
Носим старые велюры,
Новых просто не купить,
Как-то надо отличаться,
Кофту женскую надеть,
Хиппи встретятся не часто,
Буржуазный прецедент,
Тех, ещё шестидесятых,
Коллективности излом,
Отвергавшие стандарты
Из протеста и назло,
Новых ценностей искали,
Отрицали всё вокруг,
Незадачливая странность,
Хиппи - старый Петербург.
Было время.
Это было время революций,
Не на баррикадах, а в сознании,
Против запретительных инструкций,
Отрицаний новым отрицанием.
Лозунгами: будь реалистичным,
Требуй абсолютно невозможного,
Охлаждалась рамками приличий
Маргинальность взрыва молодежного.
Что-то было даже эстетичное,
Протестантов новая волна,
Авангарда линий хаотичность,
Вкусам и традициям война,
Против лжи благих стереотипов,
Против матриц новой катастрофы,
Джинсами и челками стыдили
Ренегатов новых философий,
Было время честности и кайфа,
Бунта, торжества эмансипаций,
Что-то уникальное искали,
С массовостью чтобы не срастаться,
А сегодня стройностью коробит
От единства марша площадей,
Очень влево с легкостью уходит
Радикальность собственных идей.
Как будет скучно жить без них.
Как будет скучно жить без них,
Без этих радостных, смешливых,
Без этих острых на язык,
Без их сомнений и ошибок,
Открытых к подвигу сердец,
Фантазий в бесконечных планах,
Всегда в бунтующей среде,
Стоящих на своем упрямо.
Нам не успеть, они уйдут,
Мы так медлительны в движеньях,
Чтоб задержать их на ветру
Своим открытым восхищеньем.
Не надо строить им мосты
И разбирать страны завалы,
Им надо только подрасти
В своих отчаянных забавах!
И будет ли..
Когда стоишь, к волне оборотясь,
И видишь, где-то там она вздымает,
Огромным валом гонит на тебя,
Твою несостоятельную малость,
Ты всё ещё стоишь, вокруг любя
Простора горизонт необозримый,
Прикованным, не чувствуешь гвоздя
Опасности, восторгами пронзимый.
Ты не готов последствий оценить
И будущих потерь невосполнимость,
Кричат ли поглощенные пловцы
Уже на сваях их ковчегов мнимых,
И будет ли опорой в реве волн,
Когда вокруг разруха и сомненья,
Невозмутимости твоей удобный челн,
Притворства независимости смелой.
Вагон полупустой.
На, старикашка, получи
За твой аккордеон,
За то, что смог и дотащил
В полупустой вагон,
Что на спине повис чехол,
Что плечи жмет ремень,
И клавиш разнородный хор
Ржавеет по сей день.
На старость утлую твою
Червонца мне не жаль,
Я сам тебе сейчас спою,
А ты не возражай,
Тот берег, он и мне знаком,
Костер и дикий мед,
Свободней растяни аккорд,
И голос пусть не врет,
Ты безработный, я - поэт,
Нам по пути с тобой,
Какие деньги, денег нет,
Вагон полупустой.
Я жив еще.
Я жив ещё, простите мне,
Что долгий день прошел,
Что вечер сумраком темнеть
Не стал вдали ещё,
Что луг сырой и леса тень
Длинней высоких гор,
Я возвратился к красоте,
Не зная. для чего.
И разве не безумен мир,
В молчанье окаймлен,
Но мне по-прежнему он мил,
Хоть много горя в нем,
Смеётся утренней росе
Печаль насмешкой рыб,
Не верьте тем, кто о себе
Так много говорит,
Я славу, женщину и жизнь
Не мог никак понять,
Но я свободой дорожил,
Как ярким светом дня,
Удобней правды не найти,
Когда убить хотят,
В ночные прячется пути
Отчаянье бродяг.
На февральском снегу.
Никогда ничего не пишу по заказу,
Никогда не ломаюсь, кому угодить,
Вдохновения свет замечает не каждый,
И не в каждой ночи зажигают огни,
Не живу болтовней, разъедающей время,
Ненавижу строки заштампованный крик,
Комплексующий псих, озабоченно вредный,
Но обиды прощать никому не привык,
А когда полосой набегает тревога,
И на выбор уже предложения нет,
Никогда не приду под наивным предлогом,
Чтобы жалостью тот отыгрался в ответ,
И теперь у черты подытоженных мнений
И открытых ветрам незатянутых ран
Молчаливо стою, изнутри каменея
Убежденностью тех непотеряных прав,
На февральском снегу утопающим следом
Потеряется в ночь незаметная тень,
Я ничьим никогда вдохновением не был,
Только светом всегда для себя в темноте.
Выжать из сердца.
Выжать из сердца какое-то чувство,
Вычленить форму на ложе Прокруста,
Выстроить свод из лежалых конструкций,
И это назвать современным искусством,
Вырубить штольню пород неизвестных,
Выпарить соль из параграфов пресных,
Высушить кровь из затравленной мести,
И оставаться объектом агрессий,
Выбрать коллайдер вместо игрушки,
Выпустить волю на свет безоружной,
Выключить звук их мелодии грустной,
И потеряться в бессмыслице русской.
Детский смех.
Что видится в безоблачной черте
Над неспокойным, монотонным морем,
Уставших волн унылой череде,
Что может измениться, но не вскоре,
Вот ветер юго-западный подул,
Клоня камыш заросшего прибрежья,
С осенними прогнозами в ладу,
И карканьем зловещим неизбежным,
Вот из-за туч мне видится чертог
На отдаленном, гордом возвышенье,
То замок смерти и стеклянный гроб,
А я ночным там сторожем, поверьте.
Свет полуночи плыл вокруг меня,
И одиночество на корточки присело,
Проржавленными сводами скрипя,
И эхом отдаваясь то и дело.
Молчала смерть, в коварстве затясь,
А время передернуло плечами
И поползло, одно на этот час,
Когда в ворота трижды постучали.
И ветер, не дождавшийся меня,
Колебля створы отрешенным криком,
Мне кинул гроб, и крышка, отлетя,
Всё содержимое внутри её открыла.
И ночь перевернулась будто вся,
И детский смех, и глупости наивность,
И визг, и жизни той живые голоса
Взлетели над угрюмостью могильной.
Комплимент.
Кто-то когда-то однажды сравнил
Эту старуху с Еленой Прекрасной,
И до сих пор этот радостный гимн
Трелью звучит из-под хны или басмы,
И до сих пор превосходства акцент
Старостью скромной остался не спрятан,
Стал репетицией прожитых сцен
Взгляд, уходящий во тьму катаракты.
В этом театре безлюдный партер,
В пьесе одни молчаливые роли,
За утонченностью светских манер
Скрываются адские боли,
Кто-то ж сказал ей простой комплимент,
И образ застрял на всю жизнь
В буграх варикоза раздувшихся вен,
В растворах слабительной клизмы.
Гамлет и Горацио.
Горацио:
Смотрю, сидишь, потупившись уныло,
Открой портьеры, за окном весна!
Едва заметной переменой в стылом
Вот-вот прорвется к нам через снега.
Гамлет:
Что из того, придет ли наважденье,
Уйдет ли, повторясь в который раз,
Не удивит меня своим движеньем
Времен и воплощений ипостась.
Горацио:
Не чувствуешь в себе таких порывов?
А я лечу, весны почуяв клич,
На воле устремленности,без крыльев,
Чтоб тайну сокровенного постичь.
Гамлет:
А я ищу воздействие коллизий,
Гипотетичностью испытывая ум,
И постигаю в формулах ревизий
Одной концептуальности весну.
Горацио:
Ты изменился, стал неузнаваем,
Ты одинок, в редукции, и слеп,
Потерян в лабиринтах мирозданий,
В моделях одичавший интеллект.
Гамлет:
А ты всегда взволновано ранимый,
Феноменом симпатий заражен,
Но ценностей твоих интуитивных
Не соглашусь принять я ни за что!
Горацио:
Но что нас примирить такое может?
Где ты бессилен, там я просто глуп.
Гамлет:
Весна приходит, чтобы уничтожить
И чувств, и смыслов залежалый труп.
На мостах чугунных укачает.
Черен день балтийского приморья,
Тесен фар слепящий серпантин,
Ощупью крадется, кошкой черной,
След в ночи почти не различим.
Серостью обуглится к полудню,
В окнах раздражающий призыв
Перельется сутолокой людной,
В незаметной спрячется грязи.
Загрустит в снегу осиротело
Черный лист рябины городской,
Удивит художеством настенным,
Вымоченным плесенью насквозь,
Льдом заиндевевшие причалы
Невской засыпающей волны
На мостах чугунных укачает,
Подарит рождественские сны.
Туман в окне
Туман в окне, и шторка пузырится,
Я представляю, что сейчас на пляже,
Сидят у стен нахохленные птицы,
И ветер мнет песок и будоражит.
И никого, и воздух мокр наощупь,
Барашится прибой откуда-то из туч,
И с бормотаньем валуны полощет,
Осклизлою волной накатывая путч.
Светлеет, день теплом зарнится,
Отчетливее очертанья крыш,
А шторка продолжает пузыриться,
А ты у телевизора сидишь.
Время любить
По городу ездят невесты
В длинных таких лимузинах,
Как новости долга и чести,
А с ними такие мужчины!
Красивые пары на Стрелке,
У старых ростральных колонн,
С Петром пообщаются Первым,
Где царственно вздыбился конь,
У Спаса в мозаике пестрой
Покажут роскошный наряд,
Туристам, пожалуй, не просто,
На них вместо храма глядят,
Дворцовая гулкая площадь
В каретах одних новобрачных,
Завидует хмурый извозчик
Женитьбе возможно удачной,
Плывут в лебединых полетах
Причесок, цветов и фаты
Улыбчивой юностью легкой,
Невой разводные мосты,
Кометами радости пенясь,
Несется поверхность воды,
Целуется с щедростью время,
А время такое, любить!
Море ты мое.
До чего ж ты тихое,
Море ты мое!
И волна - трусиха,
Даже не всплывёт,
Просто подустало
С небом воевать,
Тучи сонным стадом
Над тобой опять,
И такой морозец
Пробирал с утра,
Захрустел бороздкой,
Сколышками льда,
Вдалеке туманом
Помутнел слегка,
Зимней панорамой
Красится закат,
И ещё не слышно
Ни метель, ни бурь,
В приоткрытой нише
Прячется лазурь
Детский смех.
Что видится в безоблачной черте
Над неспокойным монотонным морем,
Уставших волн унылой череде,
Что может изменится,но не вскоре?
Вот ветер юго-западный подул,
Клоня камыш заросшего прибрежья,
С осенними прогнозами в ладу,
И карканьем зловещим неизбежным,
Вот из-за туч мне видится чертог,
На отдаленном,гордом возвышенье,
То замок смерти и стеклянный гроб,
А я ночным там сторожем, поверьте,
Свет полуночи плыл вокруг меня,
И одиночество на корточки присело,
Проржавленными сводами скрипя,
И эхом отдаваясь то и дело.
Молчала смерть в коварстве затаясь,
А время передернуло плечами
И поползло,одно на этот час,
Когда в ворота трижды постучали.
И ветер, не дождавшийся меня,
Колебля створы отрешенным криком,
Мне кинул гроб, и крышка,отлетя,
Всё содержимое внутри её открыла.
Ты удивлен - там были чудеса,
И детский смех, и глупости наивность,
И визг, и жизни той живые голоса,
Взлетевшие над пропастью могильной.
Угрюмо утром восходил рассвет,
К осенней яркости испытывая зависть,
В волнах рождался этот детский смех,
А море с интересом отзывалось.
Явилась женщина ко мне.
Явилась женщина ко мне,
На берегу, у вод искристых
Я размышлял, среди камней
Искал неотвратимых истин,
Не красотой она плыла,
Не юностью она сквозила,
Она реальностью была,
И преимуществами зрима,
Она была совсем другой,
Не мной, не жаждой и не вещью,
Прибоя пенистой волной
И птицей величаво вещей.
Кувшин
Нет, не мне тебя любить, золотая дива,
Раскололся твой кувшин у воды игривой,
И во что набрать теперь хладной той водицы,
Распечалила судьба сердце у девицы,
Юность тоненьким шнурком подвязала груди,
Локон легким завитком вдохновенье будит,
Скользкий камень у ручья с брызгами играет,
Черепки собрать нельзя на пологом крае,
Лес дремучий сторожит тишину у кручи,
Солнце жарким угольком прячется за тучи,
Раскричалось вороньё по верхушкам ивы,
Вечер сумрака платок по плечам раскинул,
Не грусти, моя печаль, дело наживное,
Я куплю тебе кувшин и приду с зарею,
Наберем в него воды, родниковых капель,
Я останусь, ты иди, посижу на камне.
Ветра нет, закат усталый
Окунет в заливе вечер,
Зашипят фасады зданий,
Но не будет им полегче,
Перегреты липким зноем,
Им укрыться даже негде,
Пересохший след газонов
Запечатает в проспекты,
Их асфальтовая лента
Вместе с запахом гудрона
Захлестнет удушьем лето,
Изнуряющее город.
На мостах чугунных укачает.
Черен день балтийского приморья,
Тесен фар слепящий серпантин,
Ощупью крадется, кошкой черной,
След в ночи почти не различим.
Серостью обуглится к полудню
В окнах раздражающий призыв,
Перельется сутолокой людной,
В незаметной спрячется грязи.
Загрустит в снегу осиротело
Черный лист рябины городской,
Удивит художеством настенным,
Вымоченным плесенью насквозь,
Льдом заиндевевшие причалы
Невской засыпающей волны
На мостах чугунных укачает,
Подарит рождественские сны.
Однажды нас с тобою позовет.
Представила, как голубем однажды
Над площадью, прощальный сделав круг,
Умчится счастье с дерзостью отважной,
Украв у нас доверчивость из рук.
В вечернем тихом сумраке растает,
И не всплывет в дыхании ночном,
Примкнет к случайно одичавшей стае
И все сначала радостно начнет.
Дождется в озабоченности серой,
Когда уйдет под воду синий лед,
Теплом и окрыленностью весенней
Однажды нас с собою позовет.
Петербург на вертеле Газпрома.
Петербург на вертеле Газпрома
В жарких разрывается дебатах,
Будет ли символикой знакомой
Город поражать кого-то завтра,
Или, как шампурный наконечник,
Или штык, историю пронзивший,
Высотой унизит, обесчестит,
Уличит в наживе и корысти.
Суть, она не в том, чтобы подняться,
Шаткой колокольней небоскреба,
Над скорбящим памятником братства
И единства роскошью нескромной,
А внести в угрюмое столетье
Разоренной распрями страны,
Звон сердец, тепло огня и света,
Каждому надежду подарить.
Рандеву.
Я пойду за вдохновеньем,
Благо, в Питере живу,
Град историей навеян
И зовет на рандеву.
Для Петра творил Трезини
Стольный город на Неве,
Монферран, Кваренги, Зингер,
Медный всадник Фальконе,
Орден рыцарей мальтийских
По-суворовски чеканит,
Тут апражка,там Гостиный,
Клод с послушными конями.
Николай по счету первый
Развернул на Исаакий,
Зимний зодчего Растрелли,
На столпе гранитный ангел,
Фешенебельно и чисто
Выбрит старый Петербург,
Обелиском декабристам
Петропавловский редут
Ровно в полдень по-московски
Громыхнет из озорства,
Рюмин, Пестель и Каховский,
Муравьёв, тот, что апостол,
И Рылеев на подмостках
Не Христу тому чета.
Лишь бы ленточку разрезать.
Лишь бы ленточку разрезать,
Видно должность не простая,
Для политики помпезной
Перестройка городская,
Это ж вам не Рим, Питер,
Для Гон-Конга низковатый,
С монументом Гаспромсити
В небоскрёбную регату,
Встроим кукиши у Биржи,
Исаакий в башни спрячем,
На Дворцовой шоу-бизнес,
Столп коньками раскорячим.
Смело входит модернизм,
Ящик, трубами набитый,
Зеркалами весь пронизан,
На стареющем граните,
Потеряем безвозвратно
Лавру, Невский, перспективу,
Диспропорцией азарта
Для коммерческой наживы,
Классицизма строгий облик
В дебрях офисов утонет,
В пробках символов свободы
Потребительских достоинств.
Не сумел красиво сделать,
Но зато сумел богато,
Прет дизайнерская серость
Красной ленточкой упадка.
Время любить.
По городу ездят невесты
В длинных таких лимузинах,
Как новости долга и чести,
А с ними такие мужчины!
Красивые пары на Стрелке,
У старых ростральных колонн,
С Петром пообщаются Первым,
Где царственно вздыбился конь,
У Спаса в мозаике пестрой
Покажут роскошный наряд,
Туристам, пожалуй, не просто,
На них вместо храма глядят.
Дворцовая гулкая плошадь
В каретах одних новобрачных,
Завидует хмурый извозчик
Женитьбе возможно удачной,
Плывут в лебединых полетах
Причесок, цветов и фаты,
Улыбчивой юностью легкой
Невой разводные мосты,
Кометами радости вспенясь,
Несется поверхность воды,
Целуется с щедростью время,
А время такое, любить.
Петербургский хиппи.
У меня своя культура,
Скажет хиппи, закурив,
Носим старые велюры,
Новых просто не купить,
Как-то надо отличаться,
Кофту женскую надеть,
Хиппи встретятся не часто,
Буржуазный прецедент,
Тех, ещё шестидесятых,
Коллективности излом,
Отвергавшие стандарты
Из протеста и назло,
Новых ценностей искали,
Отрицали всё вокруг,
Незадачливая странность,
Хиппи - старый Петербург.
Было время.
Это было время революций,
Не на баррикадах, а в сознании,
Против запретительных инструкций,
Отрицаний новым отрицанием.
Лозунгами: будь реалистичным,
Требуй абсолютно невозможного,
Охлаждалась рамками приличий
Маргинальность взрыва молодежного.
Что-то было даже эстетичное,
Протестантов новая волна,
Авангарда линий хаотичность,
Вкусам и традициям война,
Против лжи благих стереотипов,
Против матриц новой катастрофы,
Джинсами и челками стыдили
Ренегатов новых философий,
Было время честности и кайфа,
Бунта, торжества эмансипаций,
Что-то уникальное искали,
С массовостью чтобы не срастаться,
А сегодня стройностью коробит
От единства марша площадей,
Очень влево с легкостью уходит
Радикальность собственных идей.
Как будет скучно жить без них.
Как будет скучно жить без них,
Без этих радостных, смешливых,
Без этих острых на язык,
Без их сомнений и ошибок,
Открытых к подвигу сердец,
Фантазий в бесконечных планах,
Всегда в бунтующей среде,
Стоящих на своем упрямо.
Нам не успеть, они уйдут,
Мы так медлительны в движеньях,
Чтоб задержать их на ветру
Своим открытым восхищеньем.
Не надо строить им мосты
И разбирать страны завалы,
Им надо только подрасти
В своих отчаянных забавах!
И будет ли..
Когда стоишь, к волне оборотясь,
И видишь, где-то там она вздымает,
Огромным валом гонит на тебя,
Твою несостоятельную малость,
Ты всё ещё стоишь, вокруг любя
Простора горизонт необозримый,
Прикованным, не чувствуешь гвоздя
Опасности, восторгами пронзимый.
Ты не готов последствий оценить
И будущих потерь невосполнимость,
Кричат ли поглощенные пловцы
Уже на сваях их ковчегов мнимых,
И будет ли опорой в реве волн,
Когда вокруг разруха и сомненья,
Невозмутимости твоей удобный челн,
Притворства независимости смелой.
Вагон полупустой.
На, старикашка, получи
За твой аккордеон,
За то, что смог и дотащил
В полупустой вагон,
Что на спине повис чехол,
Что плечи жмет ремень,
И клавиш разнородный хор
Ржавеет по сей день.
На старость утлую твою
Червонца мне не жаль,
Я сам тебе сейчас спою,
А ты не возражай,
Тот берег, он и мне знаком,
Костер и дикий мед,
Свободней растяни аккорд,
И голос пусть не врет,
Ты безработный, я - поэт,
Нам по пути с тобой,
Какие деньги, денег нет,
Вагон полупустой.
Я жив еще.
Я жив ещё, простите мне,
Что долгий день прошел,
Что вечер сумраком темнеть
Не стал вдали ещё,
Что луг сырой и леса тень
Длинней высоких гор,
Я возвратился к красоте,
Не зная. для чего.
И разве не безумен мир,
В молчанье окаймлен,
Но мне по-прежнему он мил,
Хоть много горя в нем,
Смеётся утренней росе
Печаль насмешкой рыб,
Не верьте тем, кто о себе
Так много говорит,
Я славу, женщину и жизнь
Не мог никак понять,
Но я свободой дорожил,
Как ярким светом дня,
Удобней правды не найти,
Когда убить хотят,
В ночные прячется пути
Отчаянье бродяг.
На февральском снегу.
Никогда ничего не пишу по заказу,
Никогда не ломаюсь, кому угодить,
Вдохновения свет замечает не каждый,
И не в каждой ночи зажигают огни,
Не живу болтовней, разъедающей время,
Ненавижу строки заштампованный крик,
Комплексующий псих, озабоченно вредный,
Но обиды прощать никому не привык,
А когда полосой набегает тревога,
И на выбор уже предложения нет,
Никогда не приду под наивным предлогом,
Чтобы жалостью тот отыгрался в ответ,
И теперь у черты подытоженных мнений
И открытых ветрам незатянутых ран
Молчаливо стою, изнутри каменея
Убежденностью тех непотеряных прав,
На февральском снегу утопающим следом
Потеряется в ночь незаметная тень,
Я ничьим никогда вдохновением не был,
Только светом всегда для себя в темноте.
Выжать из сердца.
Выжать из сердца какое-то чувство,
Вычленить форму на ложе Прокруста,
Выстроить свод из лежалых конструкций,
И это назвать современным искусством,
Вырубить штольню пород неизвестных,
Выпарить соль из параграфов пресных,
Высушить кровь из затравленной мести,
И оставаться объектом агрессий,
Выбрать коллайдер вместо игрушки,
Выпустить волю на свет безоружной,
Выключить звук их мелодии грустной,
И потеряться в бессмыслице русской.
Детский смех.
Что видится в безоблачной черте
Над неспокойным, монотонным морем,
Уставших волн унылой череде,
Что может измениться, но не вскоре,
Вот ветер юго-западный подул,
Клоня камыш заросшего прибрежья,
С осенними прогнозами в ладу,
И карканьем зловещим неизбежным,
Вот из-за туч мне видится чертог
На отдаленном, гордом возвышенье,
То замок смерти и стеклянный гроб,
А я ночным там сторожем, поверьте.
Свет полуночи плыл вокруг меня,
И одиночество на корточки присело,
Проржавленными сводами скрипя,
И эхом отдаваясь то и дело.
Молчала смерть, в коварстве затясь,
А время передернуло плечами
И поползло, одно на этот час,
Когда в ворота трижды постучали.
И ветер, не дождавшийся меня,
Колебля створы отрешенным криком,
Мне кинул гроб, и крышка, отлетя,
Всё содержимое внутри её открыла.
И ночь перевернулась будто вся,
И детский смех, и глупости наивность,
И визг, и жизни той живые голоса
Взлетели над угрюмостью могильной.
Комплимент.
Кто-то когда-то однажды сравнил
Эту старуху с Еленой Прекрасной,
И до сих пор этот радостный гимн
Трелью звучит из-под хны или басмы,
И до сих пор превосходства акцент
Старостью скромной остался не спрятан,
Стал репетицией прожитых сцен
Взгляд, уходящий во тьму катаракты.
В этом театре безлюдный партер,
В пьесе одни молчаливые роли,
За утонченностью светских манер
Скрываются адские боли,
Кто-то ж сказал ей простой комплимент,
И образ застрял на всю жизнь
В буграх варикоза раздувшихся вен,
В растворах слабительной клизмы.
Гамлет и Горацио.
Горацио:
Смотрю, сидишь, потупившись уныло,
Открой портьеры, за окном весна!
Едва заметной переменой в стылом
Вот-вот прорвется к нам через снега.
Гамлет:
Что из того, придет ли наважденье,
Уйдет ли, повторясь в который раз,
Не удивит меня своим движеньем
Времен и воплощений ипостась.
Горацио:
Не чувствуешь в себе таких порывов?
А я лечу, весны почуяв клич,
На воле устремленности,без крыльев,
Чтоб тайну сокровенного постичь.
Гамлет:
А я ищу воздействие коллизий,
Гипотетичностью испытывая ум,
И постигаю в формулах ревизий
Одной концептуальности весну.
Горацио:
Ты изменился, стал неузнаваем,
Ты одинок, в редукции, и слеп,
Потерян в лабиринтах мирозданий,
В моделях одичавший интеллект.
Гамлет:
А ты всегда взволновано ранимый,
Феноменом симпатий заражен,
Но ценностей твоих интуитивных
Не соглашусь принять я ни за что!
Горацио:
Но что нас примирить такое может?
Где ты бессилен, там я просто глуп.
Гамлет:
Весна приходит, чтобы уничтожить
И чувств, и смыслов залежалый труп.
На мостах чугунных укачает.
Черен день балтийского приморья,
Тесен фар слепящий серпантин,
Ощупью крадется, кошкой черной,
След в ночи почти не различим.
Серостью обуглится к полудню,
В окнах раздражающий призыв
Перельется сутолокой людной,
В незаметной спрячется грязи.
Загрустит в снегу осиротело
Черный лист рябины городской,
Удивит художеством настенным,
Вымоченным плесенью насквозь,
Льдом заиндевевшие причалы
Невской засыпающей волны
На мостах чугунных укачает,
Подарит рождественские сны.
Туман в окне
Туман в окне, и шторка пузырится,
Я представляю, что сейчас на пляже,
Сидят у стен нахохленные птицы,
И ветер мнет песок и будоражит.
И никого, и воздух мокр наощупь,
Барашится прибой откуда-то из туч,
И с бормотаньем валуны полощет,
Осклизлою волной накатывая путч.
Светлеет, день теплом зарнится,
Отчетливее очертанья крыш,
А шторка продолжает пузыриться,
А ты у телевизора сидишь.
Время любить
По городу ездят невесты
В длинных таких лимузинах,
Как новости долга и чести,
А с ними такие мужчины!
Красивые пары на Стрелке,
У старых ростральных колонн,
С Петром пообщаются Первым,
Где царственно вздыбился конь,
У Спаса в мозаике пестрой
Покажут роскошный наряд,
Туристам, пожалуй, не просто,
На них вместо храма глядят,
Дворцовая гулкая площадь
В каретах одних новобрачных,
Завидует хмурый извозчик
Женитьбе возможно удачной,
Плывут в лебединых полетах
Причесок, цветов и фаты
Улыбчивой юностью легкой,
Невой разводные мосты,
Кометами радости пенясь,
Несется поверхность воды,
Целуется с щедростью время,
А время такое, любить!
Море ты мое.
До чего ж ты тихое,
Море ты мое!
И волна - трусиха,
Даже не всплывёт,
Просто подустало
С небом воевать,
Тучи сонным стадом
Над тобой опять,
И такой морозец
Пробирал с утра,
Захрустел бороздкой,
Сколышками льда,
Вдалеке туманом
Помутнел слегка,
Зимней панорамой
Красится закат,
И ещё не слышно
Ни метель, ни бурь,
В приоткрытой нише
Прячется лазурь
Детский смех.
Что видится в безоблачной черте
Над неспокойным монотонным морем,
Уставших волн унылой череде,
Что может изменится,но не вскоре?
Вот ветер юго-западный подул,
Клоня камыш заросшего прибрежья,
С осенними прогнозами в ладу,
И карканьем зловещим неизбежным,
Вот из-за туч мне видится чертог,
На отдаленном,гордом возвышенье,
То замок смерти и стеклянный гроб,
А я ночным там сторожем, поверьте,
Свет полуночи плыл вокруг меня,
И одиночество на корточки присело,
Проржавленными сводами скрипя,
И эхом отдаваясь то и дело.
Молчала смерть в коварстве затаясь,
А время передернуло плечами
И поползло,одно на этот час,
Когда в ворота трижды постучали.
И ветер, не дождавшийся меня,
Колебля створы отрешенным криком,
Мне кинул гроб, и крышка,отлетя,
Всё содержимое внутри её открыла.
Ты удивлен - там были чудеса,
И детский смех, и глупости наивность,
И визг, и жизни той живые голоса,
Взлетевшие над пропастью могильной.
Угрюмо утром восходил рассвет,
К осенней яркости испытывая зависть,
В волнах рождался этот детский смех,
А море с интересом отзывалось.
Явилась женщина ко мне.
Явилась женщина ко мне,
На берегу, у вод искристых
Я размышлял, среди камней
Искал неотвратимых истин,
Не красотой она плыла,
Не юностью она сквозила,
Она реальностью была,
И преимуществами зрима,
Она была совсем другой,
Не мной, не жаждой и не вещью,
Прибоя пенистой волной
И птицей величаво вещей.
Кувшин
Нет, не мне тебя любить, золотая дива,
Раскололся твой кувшин у воды игривой,
И во что набрать теперь хладной той водицы,
Распечалила судьба сердце у девицы,
Юность тоненьким шнурком подвязала груди,
Локон легким завитком вдохновенье будит,
Скользкий камень у ручья с брызгами играет,
Черепки собрать нельзя на пологом крае,
Лес дремучий сторожит тишину у кручи,
Солнце жарким угольком прячется за тучи,
Раскричалось вороньё по верхушкам ивы,
Вечер сумрака платок по плечам раскинул,
Не грусти, моя печаль, дело наживное,
Я куплю тебе кувшин и приду с зарею,
Наберем в него воды, родниковых капель,
Я останусь, ты иди, посижу на камне.
Я пойду за вдохновеньем,
Благо, в Питере живу,
Град историей навеян
И зовет на рандеву.
Для Петра творил Трезини
Стольный город на Неве,
Монферран, Кваренги, Зингер,
Медный всадник Фальконе,
Орден рыцарей мальтийских
По-суворовски чеканит,
Тут апражка,там Гостиный,
Клод с послушными конями.
Николай по счету первый
Развернул на Исаакий,
Зимний зодчего Растрелли,
На столпе гранитный ангел,
Фешенебельно и чисто
Выбрит старый Петербург,
Обелиском декабристам
Петропавловский редут
Ровно в полдень по-московски
Громыхнет из озорства,
Рюмин, Пестель и Каховский,
Муравьёв, тот, что апостол,
И Рылеев на подмостках
Не Христу тому чета.
Благо, в Питере живу,
Град историей навеян
И зовет на рандеву.
Для Петра творил Трезини
Стольный город на Неве,
Монферран, Кваренги, Зингер,
Медный всадник Фальконе,
Орден рыцарей мальтийских
По-суворовски чеканит,
Тут апражка,там Гостиный,
Клод с послушными конями.
Николай по счету первый
Развернул на Исаакий,
Зимний зодчего Растрелли,
На столпе гранитный ангел,
Фешенебельно и чисто
Выбрит старый Петербург,
Обелиском декабристам
Петропавловский редут
Ровно в полдень по-московски
Громыхнет из озорства,
Рюмин, Пестель и Каховский,
Муравьёв, тот, что апостол,
И Рылеев на подмостках
Не Христу тому чета.
18.12.2009
Маркузе.
Маркузе жил в двадцатом веке,
Мыслитель, критик и пророк,
Но даже он на всё ответить
И всё предугадать не мог.
Свидетель черного нацизма
И тайн кремлевских диктатур,
В идеологии речистой
Несоразмерное столкнул,
Чтобы от правды содрогнуться,
И - не помочь уже ничем,
На манифестах революций
Рос одномерный человек.
Безликой массовостью множась,
Питаясь кризисом систем,
Эквивалентно уничтожить
Мог без разбора вся и всех.
И выход виделся в отказе
Антитотального масштаба,
Инстинктов тот психоанализ
Фатальность выручить могла бы.
Мыслитель, критик и пророк,
Но даже он на всё ответить
И всё предугадать не мог.
Свидетель черного нацизма
И тайн кремлевских диктатур,
В идеологии речистой
Несоразмерное столкнул,
Чтобы от правды содрогнуться,
И - не помочь уже ничем,
На манифестах революций
Рос одномерный человек.
Безликой массовостью множась,
Питаясь кризисом систем,
Эквивалентно уничтожить
Мог без разбора вся и всех.
И выход виделся в отказе
Антитотального масштаба,
Инстинктов тот психоанализ
Фатальность выручить могла бы.
Однажды нас с собою позовет.
Представила, как голубем однажды
Над площадью, прощальный сделав круг,
Умчится счастье с дерзостью отважной,
Украв у нас доверчивость из рук.
В вечернем тихом сумраке растает,
И не всплывет в дыхании ночном,
Примкнет к случайно одичавшей стае
И все сначала радостно начнет.
Дождется в озабоченности серой,
Когда уйдет под воду синий лед,
Теплом и окрыленностью весенней
Однажды нас с собою позовет.
Над площадью, прощальный сделав круг,
Умчится счастье с дерзостью отважной,
Украв у нас доверчивость из рук.
В вечернем тихом сумраке растает,
И не всплывет в дыхании ночном,
Примкнет к случайно одичавшей стае
И все сначала радостно начнет.
Дождется в озабоченности серой,
Когда уйдет под воду синий лед,
Теплом и окрыленностью весенней
Однажды нас с собою позовет.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)