Полемическая проза.

Как я уходила с одного сайта.

"Свет Вдохновения" погас. Спрошу себя, как бы поступил на моём месте умный интеллигентный человек, ушел бы. Молча. Извинился бы, если что не так. Оставил бы многих и многих в неведении причин так, как на это надеются злопыхатели. Разберись, говорю я себе, кто они пофамильно. А их нет.
А раздражение растет в глобальной прогрессии на всех, упирается в форму организации, в модераторов.
Как можно в баллах оценивать талант. Хотя бы и мой. Как можно поэта включать в рейтинг читаемости, и как нельзя предусмотреть накрутку, перевод баллов и общение ради отзывов. Определять это стихийным парадоксом - наивно, а допустить продуманность - гениально, но удивляет всеобщая включенность в оболванивание самих себя.
Убрать деньги, рейтинг и баллы - сайт опустеет. Привлекают и держат тут муки ожиданий и жажда внимания, основной биологический инстинкт, прикрываемый поэзией. Творчество даже в лучшие времена эпохи "Отечественных записок" и "Могучей кучки" всегда оставалось замкнутым, элитарным, для узких потребителей.
Сущность интернета совершенно противоположная и противоречивая. С одной строны - доступность, с другой стороны - деньги и игроки, греющие руки на этой доступности. Здесь нет ни чести, ни Родины, обезличенные счета "кликов" и абсурдности.
Так чего я собственно хочу, на кого обижаюсь, играй! Если ещё интересно. Здесь тебя не поставят на полочку, а будут раскручивать до тех пор, пока будет чем отбиваться.
А кто - Они. Их нет. Нет юридических, отвечающих за свои действия, лиц и граждан, а есть кликухи и псевдонимы пользователи. Так стоит ли на них обижаться.
А стихи. Забудь, они теперь не твои. Собери свои бумажки "в коробку из-под ксерокса", пусть лежат, они своё отслужили. Вот только одно непонятно, зачем модераторы "банят" страницы. Мстят. Скорее всего. За уязвленное самолюбие. Так им же хуже.

Живите, люди.

Все сводится к тому, чтобы начать в России мобилизацию, а не модернизацию, под каким-то очень проникновенным лозунгом. Организовать штаб в каком-нибудь центральном призывном пункте, от имени Русского Комитета, допустим, отсортировать новобранцев по внешним доминирующим русским признакам, и направлять такие отряды на оружейные склады, определить их в казармы для ночлега, захватить телеграф и вокзалы, и озвучить по радио приказ: Нерусские, вон из России.
Когда Ельцин взгромоздился на бронетранспортер перед Белым домом, были только два слова: Россия и демократия.
Уж как не хотелось снова к этим надутым, давно примелькавшимся с мавзолейных парадов личностям гекачепистов, давно потерявшим доверие, с их лозунгом: Страна в опасности. Поэтому, подумали и пошли за Ельциным, будь что будет. Проблемы-то никакой не было, ни с Россией, ни с СССР, просто магазины были пусты, а в руках продовольственные талоны. И тут вдруг выяснятся, что в такой мирной многонациональной державе кому-то очень плохо, кто-то этнически ущемлен и никак не обозначен по своему национальному признаку на карте.
Талоны по-прежнему на гречу и подсолнечное масло, на почте и в банках толчея, народ лихорадочно обменивает обесценившиеся в одну ночь тысячи с изображением Ленина на какие-то сотняшки с кремлевскими видами, и наконец вырисовывается никому еще непонятный праздник, День независимости России, очевидно, от всех союзных национальностей, 12 июня. Все бросились вспоминать своих родственников, составлять родословные, кто какой был национальности, и из всех этих преступных, как выяснилось, кровосмешений вдруг почувствовать себя таким второсортным дерьмом, что дальше некуда, и никакого отношения к великой русской нации не имеющим. Это был шок пострашней талонов.
Потому что под Россией понималась Москва, как центр, тот центр, который отстраивался дружной семьей всеми народами, как красивая мечта, и убираться надо было в дикие ссыльные места окраин Сибири, Чукотки, Таймыра и Азии. Начиналось великое переселение народов, подгонялись товарняки и грузились неполноценные расы, как скот, и подальше, подальше.
Хорошо,что я догадалась и выключила телевизор, и стало тихо, мирно тикали на кухне часы, работал холодильник, и можно было щелкнуть настольную лампу и на чистом белом листе написать единственно правильный, проникновенный лозунг: Живите, люди!


Право на старость.

Женщина не должна быть объектом сексуального влечения. И, она не партнер и не детородное устройство. И правовые ее взаимоотношения с мужчинами не должны быть в форме уступок и одолжений, как отказ от естественной дискриминации, но никакого разговора о равенстве, которого не может быть в принципе.
Мы другие. Но посмотрите, что происходит. Женщин, как таковых, нет, а есть женское тело и смазливое личико. Есть определенный юный возраст, пользующийся успехом и пропускной способностью, есть половой интерес, используемый в рекламе дорогих украшений и супер-иномарок, есть индустрия женской одежды, духов и прокладок. Но есть и не защищенное от домогательств отца или маньяка детство, есть такие же наивные и беспомощные юность и одинокая старость, есть физическое уродство и расовая неприязнь. И есть комплекс неполноценности, зависимости и обреченности, рабочая лошадка на кухне, в прачечной или у ткацкого станка, есть засушенная ученая "вобла" аудиторий.
Из чего оно должно складываться, это женское обаяние, погруженное уже с головой в косметику и бесконечные пластические операции, в работу стилистов и диетологов. Эта вечная борьба со старением и ожирением, чтобы оставаться в поле внимания мужчин.
Женщина плачет и дурнеет от своего бессилия сопротивляться времени и критерию нормы, установленному мужским сообществом, занятого исключительно проблемами собственного шовинизма. Она плачет, но оголяется до предела сверху и снизу, она готова выставить напоказ все свои прелести, ради плоских похабных комплиментов и дешевых цветов. И не ради внимания, она просто не знает, что делать, потому что она вынуждена выживать в условиях товарооборота, являясь живым товаром, и виноваты во всем эти мужчины.
Но время наконец повернулось в ее сторону, она больше не хочет быть товаром. Теперь она будет мстить. По-своему, изощренно, изо дня в день, в мелочах, в постели, в должности. Она станет политиком, депутатом, чиновником, она заставит этих тщедушных ужаснуться ее твердости, ее злопамятности, ее пристрастию. Женщина должны быть воином, и сражаться за свою честь, за свою любовь, за свое материнство, и даже за свое право на старость и на уродство. Она должна доказать, что кроме попки и сисек, у неё еще есть мозги, которые ничем не хуже мужских, просто они другие.


С чего начать? С уважения к женщине.

Европа, как сейчас помню, на заре капитализма и вместе с ним создавала образ идеального человека, джентльмена, благородного рыцаря, не столько образованного, как воспитанного, особенно по отношению к дамам, особенно, когда это касается карточных долгов, правил игры, и просто порядочного человека, не всегда богатого, но всегда деликатного.
Джентльменство прочно утвердилось за Англией, а рыцарство как-то пошло немного в другую сторону, в сторону женщин, если вспомнить несчастного Дон Кихота Сервантеса. Свою лепту в создаваемый образ вносили все нации: истинный грек, истинный ариец, повесть о настоящем человеке в России... Но, если судить по литературным источникам, так у нас все больше были "лишние люди", "заблудшие", братья Карамазовы или братья во Христе. а вот так чтобы одним куском типаж, не было, коллективное идеализирование пробивалось время от времени в робкое чувство патриотизма, но оно было ближе к национализму, к прибежищу негодяев. чем к воспитанности. Где-то само по себе жило интеллигентство, ни во что не вмешиваясь, ничем особенно не гордясь. И даже слово "интеллигентщина" не прижилось, подражать было нечему.
Время от времени любят у нас запускать идею "русского человека", "наших", но опять на грани гражданской войны бряцание превосходством перед отсталыми азиатскими окраинами. Вот в отношении Грузии сказать "Я - русский", как-то боязно, потому что услышишь в ответ "А я - грузин". Тут еще посмотреть, кто кого породистей.
Другая вещь, богатство. Казалось бы, богатым людям легче быть...ой, даже слов не подобрать, там порядочными, достойными, джентльменами, настоящими людьми, нет, эти категории не для них, тут сосредоточие всех пороков. Алчная вещь - собственность.
А все потому, что истории у нас нет. Есть только территория, странным образом прихваченная. приписанная и обозначенная, и есть это ложное ощущение необозримости и бескрайности владений, такая дистанционная заторможенность не в радость.
История начинается там, где есть свободный, осознающий себя народ , а не рабочее быдло, переодетое в солдатские шинели, чтобы охранять этот непригодный для жилья громадный пустырь, выживать на магаданских рудниках, в шахтах, в болотах, наполненных газом и нефтью, и все для той же комфортабельной, образованной, воспитанной Европы, которая жить хочет по-человечески за счет нашего газа. А мы - выживаем, имея все то, чего нет у Европы.
Где уж нам быть настоящими людьми, Родины у нас нет, нет чувства ответственности за свою землю, сплоченности такой, чтоб под пули, каждый выживает сам по себе, кто как сможет и молчит, и вместе с этим своим молчанием теряет, именно теряет день за днем свое действительно настоящее человеческое обличье, шарахается из стороны в сторону, ищя идеал то у нацистов, то у богомольцев. то у господ в законе.
А родина, она оказывается женского рода, и только ей под силу остановить это нравственное разложение мужчин, возвысить их до понятия джентльмена и рыцаря, до защитника и настоящего человека. Начать с уважения к своей женщине, тогда появится и Родина, и свобода вместе с ней. Вот так как-то.
Автор: Жанна Жукова на 3:05 0 коммент. Ссылки на это сообщение


Взбесившийся фаллос.

Фантазии фрейдовского Эдипа ни к какое сравнение уже не идут с новой теорией "взбесившегося фаллоса", ну разве Николай Васильевич Гоголь со своим потерявшимся "носом" мог констатировать факт неповиновения, а так на лицо очередная теория объяснения новой волны натурализма, фаллонойя. Это когда фаллические образы терроризируют все население от мало до велика своим тотальными распространением и перевоплощением во все социальные институты общественного устройства, имея своих граждан самым непосредственным образом.
Если раньше сказочные богатыри демонстрировали свои мускулы и умение владеть дубинкой, то сегодня в дубинку превратились половые окончания мужчин. Сексуальному насилию подвергается все, начиная с самого незащищенного, семьи и детей, физиология врывается в мышление, в политику, в архитектуру и искусство. Женщине просто вменяется в обязанность быть сексуальной, реклама вся основана на этом насилии.
Сексуальное видение обострено в восприятии не иначе как домогание, будь то это мужчина с маленькой девочкой на руках или хрупкий подросток в мужской компании, или школьный урок физкультуры с пидором преподавателем.
Взбесившийся фаллос парализует сознание, взрывает все нормы поведения и деморализует общество. Наивно предполагать, что обостренное внимание к половым органам может привести к увеличению рождаемости, как раз наоборот, нация деградирует.


8 марта.Жму пульт.

8 Марта. Жму пульт ТВ в надежде найти что-нибудь успокаивающее для глаз, в меру чувственное, в меру задумчивое, и, как вы уже догадались, ничего не нахожу, кроме мужского засилья на экране, кроме обнаженного разгула эстрады и новостей о мужских политических успехах. Мужчины убеждают нас в необходимости любви, советуют, как похудеть, что носить, как получить оргазм с помощью безделушек из секс-шопа, изощряются в риторике и критике, позируя перед телекамерами харизматический профиль и богоданный анфас, с завораживающими улыбками, успешные, молодые и здоровые.
Даже момент преподнесения цветов дамам с изможденными косметикой лицами, это - акт их высшего благоволения и снисхождения, а зависимость от женщин - всего лишь недоразумение и лукавство. Это они демонстрируют перед нами свои кулинарные способности, приобщают нас к путешествиям, увлекают историей, изощряются в сюжетах своей уникальности и неповторимости.Словно говорят нам, вот чего можно достичь, если не рожать детей, если не заниматься их воспитанием, поместив себя в добровольное домашнее заключение, если голова не забита уборкой и мусором, обедом и мытьем посуды, стиркой и прогулками на свежем воздухе с детьми и собаками.
.Женщины и говорить-то не умеют, но еще хуже, их не умеют слушать, чтобы не возненавидеть эту женскую приземленную логику и вечные жалобы на судьбу, на долю, на нелюбовь. И тем не менее, хорошо, что есть такой день в году, когда задумываешься о своих правах, о своем месте и о том, с кем и как дожить эту, ставшую никому не нужной, жизнь.


В Швейцарию не могу поехать.

Почему мне так себя жалко, и хочется, чтобы кто-нибудь пожалел, но как не посмотришь, то у других в сто раз хуже, а я все недовольна. Особенно по ночам, к стенке отвернувшись, чуть не плачу от зависти, что нет у меня мерседеса и дачи в два этажа со всеми хозяйственными постройками, и в Швейцарию не могу поехать, говорят, там люди хорошо живут.
Никто еще над этим не думал, что значит, хорошо жить. Естественно, не война, не больница, но ведь они и на этих дачах с ума сходят и на мерседесах разбиваются, и еще как. Ты ведь тоже не особо радуешься, когда у тебя что-то есть, а у других нет, потому что с этим тем, что у тебя есть, всегда проблемы либо потерять, либо ремонтировать, да и надоедает эта вечная забота. Даже самая маленькая собственность требует от держателя движения в сторону ее интересов, а не собственника, это она тебя порабощает, а не ты ею владеешь. Это ты ее охраняешь, а не она тебе создает удобства. Получается, что лучше, когда у тебя ничего нет, но именно поэтому и жалко себя, что ничто тебя не терзает, а очень надо, чтобы кто-нибудь терзал, что бы хорошо жить.


Мы говорили о политике.

Мы стояли на солнечной стороне озера Долгое и громко ругали всю нашу политику и жизнь. Озерцо это странным образом сохранилось между городских построек, охвативших северную окраину Петербурга, и продолжало существовать среди строительных свалок и бытового мусора, благодаря всей своей мощной природной силе подземных чистейших родников.
Сейчас оно было еще под снегом и льдом, но уже крики чаек оживляли слепящую белизну, и вмерзшие камышовые метелки дружно поворачивались лицом к солнцу, красиво сочетаясь своей бежевостью с голубизной мартовского неба. Чайки оседали на крышах высоток, стремительной стаей взвинчивались и приземлялись, заряжая это еще холодное пространство весенним беспокойством.
Снегу в эту зиму выпало много, по протоптанным тропинкам можно передвигаться только по одному, но шаг в сторону и ты уже по колено в снегу. Подбирался соблазн спуститься на лед и по лыжне пересечь озеро вдоль и поперек и просто постоять, предаваясь забытым ощущениям.
Прибежал рыжий голодный пес, потерся ласково с надеждой на завалявшуюся хлебную горбушку и бросился разгонять пытливых ворон, издалека следивших за нами, чтобы не упустить момент раздачи съестного.
Вода стоит тут чуть ли не у самых подъездов, хорошо утром пробежаться вдоль берега налегке или засесть с удочкой в укромном месте, придти с простым карандашом и набросать на память этот совсем не тихий уголок, сохранившийся каким-то чудом рядом с тобой, понаблюдать закат и уходящую в сон истинную фауну земли.
Мы для нее были чужаками и вандалами, облепившими этот берег шашлычным погорельем, колясочным дивизионом мамаш и машин, с вздернутыми багажниками и мазутными тряпками на бесплатной помоечной.
Мы говорили о политике, о мировых проблемах и о грядущих телевизионных катаклизмах, изредка оглядываясь вокруг и возмущаясь, что никто не хочет благоустроить этот пока еще живой мир природы, так необходимый всем в мертвом грязном городе машин и каменных истуканов, где взять деньги, чтобы углубить дно, укрепить берег, выравнять ландшафт и проложить дорожки. Нам всем здесь было давно за шестьдесят, и, казалось, никто, кроме нас не понимал этого очевидного экологического бедствия.С каждым днем становилось все теплее, горожане вскоре перестали обращать внимание на температуру, а следили только за снегом, который чернел по обочинам дорог и тротуаров и испарялся. Неприглядное зрелище обнажалось постепенно, убеждая всех нас в нашей неопрятности и равнодушии ко всему тому, что остается за пределами наших квартир, но успокаивала мысль, что кто-то будет назначен, придет и уберет бутылки и пакеты, окурки под окнами, что до поры скрывалось под снежным одеялом, порождая ложное ощущение чистоты. Чистота, это пожалуй то непререкаемое требование и норма, которые долго не оставляют человека в его неуклонном стремлении к одичанию, и радость, почти единственная, созерцать ухоженные газоны и нетронутые цивилизацией полянки живой земли на городских еще не застроенных окраинах и пустырях. Вечный зов именно к чистоте отличает еще нас от животных, которые эти вопросы решают простой сменой стойбищ и лежбищ, а мы , вынужденные жить на одном месте, понимаем, что как бы мы не пытались сохранять в чистоте нашу среду обитания, она продолжает неуклонно засоряться и терять естественный облик.


Остается вопрос. где взять спортсменов.

Не было у нас спорта и не будет, но очень хочется, чтобы были такие люди, благодаря которым на Олимпиадах играл бы наш совковый гимн и развивалось трехполосное власовское знамя, удовлетворялось бы наше самолюбие и самолюбование и подтверждалась наша генетическая уникальность и национальное превосходство.Хороший старт в Сочи получили от Президента олимпийские организаторы, деньги государственные умеем тратить, а результатов нет. Одиннадцатое место в Ванкувере, по-моему, не плохо, по крайней мере это то, что мы сегодня из себя представляем, несмотря на все наши амбиции и мнения о себе.Теперь составят и утвердят программы, списки и фонды, все статьи обоснуют, и морально и материально, подведут инфраструктуру, охрану и медицину, останется вопрос, где взять спортсменов.Вот так, чтобы за деньги ломиться на этих дорожках в ущерб здоровью ради ложного патриотизма, охотников мало. Они нам действительно ничего не должны, и все, что они сделали, так это для своих родителей, которые вложили в них все что могли, отдали все что было, чтобы увидеть своих детей победителями. Ну не может Родина желать такого счастья своим гражданам, и вообще ничего не может желать, а только держать этих граждан в ежовых рукавицах и в местах отдаленных за малейшее неповиновение. Вот и теперь построила и отчитала, что мало медалей, и попробуйте не принесите их в Сочи.Любой ценой, достукались, что в лидеры по допингам вышли, нет других стимулов, на химию перешли. А то не понимаем, что самым эффективным и единственным допингом для ребят будут толпы за воротами таких же тренированных и в шляпах, таких же тщеславных и упертых, готовых доказать прежде всего свое личное превосходство и упорство, а не за деньги и за амбиции своего тренера и спонсора. Спорт там, где начинается личность, а не страна, а стране остается только гордиться своими гражданами, а не наоборот.


Анекдоты и шампанское.

Что это мы все о политике да о политике. Весна за окном. Листочки распускаются, солнышко пригревает, чувства обостряются. Куда уж нам уж, если только вспомнить или посмотреть, как другие мило улыбаются, но разные все.У нас у женщин на физиономии что ли написано, что мы познакомиться хотим, или не возражали бы, если что вдруг подходящее получится на работе там или в какой компании у подруги. Понятно, что нас в таком возрасте бессчетно больше, чем молодых и смазливых, и что даже задержаться на несколько минут в обществе такой дамы для мужчины равносильно физиологическому банкротству, если она не генеральный директор или не вдова олигарха, разумеется. Тут у них верх галантности и внимания, анекдоты и шампанское, и все, что может себе позволить глубоко женатый человек, чтобы не упустить последний шанс, равносильный глотку свободы.Но если вам и удалось все-таки заполучить такого вертопраха в компанию моложавых одиночек, то, уверяю вас, после бокалов и конфет, погоды и "вы хорошо выглядите", тут же как бы между прочим последует рассказ о любимых привычках его жены или как его теща хорошо готовит. И все. Но вы еще несколько секунд не измените возбужденного выражения лица, вы еще будете продолжать смотреть на него с блуждающей улыбкой, но найдете предлог, чтобы сменить тему и покинуть веселое общество, вспомнив об обязанностях, требующих незамедлительного выполнения.Запрет на общение с женатым человеком исходит не от женщин, но отказ надо понимать с полуслова, и даже больше, надо, наконец , обезопасить себя от бесполезных надежд и грез и понять, что мужчины с женщинам общаются только в одном случае, если видят для себя пару.


Только счастливые люди могут встать во весь рост.

Конфликт возник в самом правительстве Бакиева, среди обласканных и отодвинутых и среди тех, кто начинал понимать, что лафа кончается, продавать больше нечего, и ни на какую демократию народ больше не поведется. А у Бакиева продолжала развиваться звездная болезнь безнаказанности на фоне чисто азиатского племенного менталитета и расслабление в окружении льстивых родственников. А надо было всего-навсего понять, что времена сонного байства изменились, и стране нужен был кнут Тамерлана, и его вздыбленный скакун технического и научного броска для преодоления вековой отсталости и замкнутости , в которой затухали молодые человеческие ресурсы и разлагались общинно-родовые связи. Весеннее оживление бьет в кровь не только красотой удивительного природного массива, но и тем несоответствием этой красоты и безнадежности увидеть здесь хотя бы ничтожно малую заботу о людях. Каким бы искусственным не казался ночной таласский захват представителей администрации, на утро ни у кого не оставалось сомнений, что надо идти дальше, до самого Бишкека, к тюрьмам и гранатометам через мародерство победителей, через подданический страх, не к каким-то запланированным результатам восстания, а к идее самого народного гнева, имеющего права о себе заявить. В это время солнечная земля у подножья седых отрогов Тянь-Шаня покрывается красными тюльпанами, нежно-розовым яблоневым цветом разбегаются сады вдоль красивейшей горной дороги к голубому Иссык-Кулю, и кажется, нет счастливей людей, живущих в этой сказочной стране. И так оно и есть, только счастливые могут встать во весь рост и возненавидеть свое бедственное существование, могут быть доверчивыми детьми и гордыми возмужавшими орлами, чтобы раскрыть свои могучие крылья в свободном победном полете и доказать, что только они и есть хозяева своей прекрасной земли.


Павилика.

Есть такая сорная трава павилика, желтого цвета безлистые тонкие проволочки с крючочками, которые цепляются за растение и поедают его, разветвляясь все гуще и гуще. Избавиться от нее невозможно, надо уничтожать вместе с посадками, и если останется незамеченным на стебле хоть один такой ядовитый завиток, через некоторое время разрастется и все погубит. Вот такая у меня аналогия с фашизмом, который когда-то уничтожали, но оставили усик, и он разрастается по всему миру наподобие этой сорной травы. Разрастается, потому что никто уже больше с ним бороться не хочет и не жаждет, и даже видит в нем идеологическую основу своих националистических бредней , подменивших преобладание большинства внешним превосходством. Вот опять большой праздник намечается, День Победы над фашизмом, и никаких денег не жалко. Может потому у нас бедность сплошная, что праздников много, и один другого краше, словно соревнуются друг с другом, сколько денег потратят и с какой помпой проведут. Суть победы превратилась в ежегодную демонстрацию силы и военной выправки вымуштрованных днями и ночами солдат и курсантов, где за новенькими френчами все та же нищета и неустроенность этих мальчишек, забритых почти насильно, как безысходность, в армию, потерявшую за эти мирные 65 лет весь свой победный облик. Корни одинаковые у победы с бедой, когда можно было угробить 26 миллионов своих и 6 миллионов немцев и потом еще гордиться этой бедой, что не смогли их защитить и уберечь от пуль и уложили в бесчисленные братские могилы по всей стране. Мое поколение выросло без войны, но почему-то проросло насквозь павиликой деления на черных и белых. на русских и нерусских, на сельских и городских, на умных и быдло. Сегодня снова кому-то приходит в голову уничтожить миллионы, чтобы кучке избранных жилось вольготно и припеваючи, и где эта победа, когда самих же победителей не удосужились за 65 лет обустроить квартирами и безбедным существованием, а только каждый год выставляют их как реликвию на парадах своего цинизма и лицемерия.


Нам не дано предугадать, где экстремизм наш начнется.

Нам не дано предугадать, где экстремизм наш начнется, как в сердце слово отзовется, и в ком сочувствия искать. Прошу прощения за плохую рифмовку, но почему-то вспомнились нетленные стихи Тютчева. А у нас так теперь после 282.2 УК РФ, разжигание расовой, национальной и религиозной, а также социальной розни, приводящее к свержению существующего строя. Будто сидит человек перед телевизором с утра до вечера, поглощает все подряд, переключая надоевшие новости, надоевших гостей и надоевшую музыку, и не может выругаться и послать всех подальше. Но нет, ты еще не экстремист, пока ты не вышел за свою садовую калитку и не увидел соседа под машиной, и не услышал, как тот посылает всех туда же, а ты ему просто посочувствовал на глазах у изумленной публики
Но нет, вы с ним еще не экстремисты, потому что публика может быть глухой или неадекватной, и может не понять ваших слов и воззваний, или откажется свидетельствовать против своих замечательных соседей. Надо, чтобы ты письменно изложил свою точку зрения на существующий строй, и вышел бы в тираж какой-нибудь базарной газетенки, или бы распечатал ее на множительном устройстве и раздал забесплатно на людном базарном углу.Но и тогда ты еще не экстремист, надо чтобы специально обученная искать экстремизм комиссия изучила бы в твоей статейке каждое слово и увидела бы непоправимое несовпадение контекста телевизионной пропаганды с твоим индивидуальным представлением о жизни, как же так.И теперь ты еще не экстремист, потому что надо, чтобы все базарные посетители, вдохновившись твоими лозунгами взяли бы булыжники прямо с брусчатки и пошли бы за тобой или без тебя бить стекла в соседние лавки. Как будто они не могут это сделать по другому поводу. Но это уже другая статья, хулиганская.>Но зато ты теперь экстремист, потому что опасен для общества, как хулиган и вдохновитель этого безобразия. А пока все цело, ты не опасен. Спрашивается, зачем статья об экстремизме, когда судят за хулиганство.Но с другой стороны, покажите мне, кто этот капитализм любит, где человек человеку волк, хоть по расовому, хоть по национальному, хоть по религиозному, и тем более по социальному признаку, а не брат вовсе. А те, кто свергал предыдущий строй, Ленин там на броневике, Ельцин на бронетранспортере, хулиганье сплошное. Выходит, хлопотное это дело, экстремизм, лучше не связываться, лучше стихи читать, вдумчиво и серьезно, и телевизор выключить, от него все твои разногласия, а со строем разберутся, тем более, что хулиганов у нас хоть отбавляй.


Прислушаться надо, я так считаю.

Что-то мне господин Жириновский в последнее время начинает нравится. Всегда дело предлагает. Что ни слово, то веха или исповедь. А ведь как трудно сейчас увидеть искренних людей, особенно там, наверху. Тут вот всё на митинги зовут, замордовали уже народ с этой самой статьей в УК об экстремизме. А это же он, Жириновский, предложил отменить эту статью и считать ее "абсурдной", не ценим и придираемся, что говорит эмоционально, что ведет не как все, а ведь при высокой должности человек, заместитель Председателя Государственной Думы, заслуженный юрист Российской Федерации, прислушаться надо, я так считаю. Господина Лужкова назвал коррупционером, непатриотом, жирные куски раздает по заграницам. Собрал компромат на Лужкова и передал господину Путину, действительно, сколько можно страну обворовывать. Вот это поступок, а не болтовня как у многих. Сказал, что сделает Москву - городом, победившим коррупцию, и сделает, надо только его в мэры выбрать вместо Лужкова. А что, фашизм победили, и коррупцию победим. Не слабо.
Вот если так разобраться, то коррупция вроде бы как у нас вне закона, раз мы с ней бороться наметили, ведь какой вред стране приносит натурально в денежном эквиваленте, а сколько нам на нее пеняют из той же заграницы, не то что там какой-то блоггер только подумает в мыслях власть покритиковать, а его уже за эти мысли по статье за экстремизм. Шутки шутками, а тюрьмы переполнены. Но с другой стороны, бороться с коррупцией это почти одно и то же, что власть критиковать и призывать к противодействию власти, в данном случае, московской власти в лице Лужкова, а документы собрать и доказать, до такой статьи еще не додумались, что это будет. Тут факты, а против фактов не попрешь, так говорят.
Вот смотрю я на этих наших олигархов. это же как устроились. Россия здесь, а они все там. По телефону страной и компаниями своими управляют. Набрала в яндексе Где отдыхают олигархи, так такое интернет выдал, читать не перечитать. Мы тут в законах копаемся, статьи меняем, отчеты слушаем, с коррупцией и с экстремизмом боремся, страну хотим сделать процветающей и богатой, от нищеты уйти, модернизацаю внедрить, а им ничего не нужно, у них все есть.
С одного курорта на другой в течении года перебираются, зимой Куршавель, потом на лазурный берег, у каждого яхты, собственные отели, когда они работают, если по три вечеринки в день оттанцовывают. На чай по $100 дают.
Кто постарше, постепеннее, те в замках собственных виноградники во Франции разводят, а романтики экскортами на внедорожниках путешествуют по Тонзании, по Мозамбику, или шнапс со свининой на вертеле где-нибудь в хижине племени майя в Мексике употребляют.
Да они поди и Конституций наших не читали, чтоб о какой-то там статье говорить, что она абсурдная. Для них нет никаких ограничений, В Лондоне у них дети учатся, русского языка не знают уже, какие они солдаты, да и не волнуют их наши армейские проблемы, дедовщина, квартиры, зарплаты для военнослужащих, не волнуют. Нет, они не экстремисты, они не против существующего строя, они просто его в упор не видят и посмеиваются, как мы тут заводимся то одной проблемой, то другой.
Скажите пожалуйста, за какие такие заслуги перед отечеством они все это имеют. А старикам-ветеранам только вот к 65-летию квартиры дали, когда уже и жить-то им осталось всего ничего. Нет, олигархи не экстремисты, они никого ни на кого не натравливают, но если кто их будет критиковать и призовет вполне справедливо экспоприировать, это будет разжигание социальной розни, они будут гулять, а мы будем получать пособие по безработице. Они будут отдыхать по Куршавелям, а мы будем работать и детей своих в армию отдавать, чтобы они их добро здесь защищали.
Выходит, что требование справедливости - это уголовно наказуемое деяние, ну не абсурд разве.
Ну не будет человек ни с того ни с сего на бочку лезть, а только тогда, когда уже невмоготу ему выживать и ползать в ногах у этой праздной гуляющей внероссийской элиты. И находятся храбрецы, идут на улицы, пишут лозунги на своем родном на русском языке, что им не нравится в своей родной стране, но никто к их справедливым словам не прислушивается, а взашей и в каталажку.
Вот поэтому я говорю, что если человек смог встать, и не где-нибудь а в Государственной Думе и перед лицом своего правителя и сказать то, что думает, это подвиг, а не экстремизм. Побольше бы было таких людей в нашем отечестве.


Война - это всегда плохо.

У каждого поколения свои победы, наверное так. Мое сорок пятое выросло без войны, но хватило нам и голода и холода, и всяких идеологических вывертов вождей, чтобы сказать себе тихо, мы победили. Мы поняли, что война - это всегда плохо, с каким бы результатом для нас она не кончилась.Все эти 65 лет мы ждали победы, а она не приходила. Вместе с ежегодными бравыми парадами мы видели киноленты обожженных деревень с полями, усеянными трупами, видели толпы военнопленных и умирающих блокадных детей. Все эти 65 лет мы жили расстрелами и пытками, невозмутимостью Сталина и истериками Гитлера, и черным голодным тылом с обморочными иконоподными лицами старух, штампующих снаряды истощенными детскими руками.Война никуда не уходила, и не исчезала, она жила и убеждала нас в своей необходимости. Мы боялись войны и не могли победить в себе это вечное чувство страха перед ней, настолько запуганными были, мы, не видевшие войны.Разве можно было понять и услышать сквозь марши духовых оркестров этих еще чудом оставшихся в живых свидетелей нечеловеческой бойни, и спросить у них, почему надо было оставить столько жертв и что было тем самым для них священным, ради которого они ложились на амбразуры холодных политиков. Но они и не скажут.Они только посмотрят на нас заплаканными глазами и снова уйдут в воспоминания, не ища виноватых и подлецов, не ища оправдания и самим себе, что так получалось, словно не в их это власти было рассуждать, а только повиноваться.Велик это призыв, Родина в опасности, и велик порыв, поднявший на кровопролитие людей, и велико это чувство мщения, дающее силу преодолеть этот страх смерти и войны, и назвать это победой. И мы победим. Но не надо обвинять сегодняшнее и следующее поколение "Иванами не помнящими" и вываливать на него все военные архивы отечественной кинематографии и политической пропаганды, когда это происходит каждый год и в течение всего года, то уже не память, а война.


Литератор и проститутка.

Всегда злободневно поговорить о роли женщины в современном продвинутом обществе, где эта роль превращена и опущена до роли товара на полке, а женщина сама уже не чувствует унижений, в которых она вынуждена существовать, чтобы выжить в этом циничном мужском мире, не надеясь на защиту, на закон. Но как-то непривычно пока еще увидеть литератора, который соблазнился такой провокационно выставленной на продажу женщиной, забыв или уже потеряв свое литераторское предназначение критика всех общественных пороков.Бесконечно ушли в прошлое такие полюсные сопоставления в правопсихологии, как насильник и жертва, барышня и хулиган, диктуемые всем природным противоречием отношений полов и классов, когда обоюдного согласия для сближения невозможно достичь, а притяжение невозможно преодолеть, и оставалось насилие. И кто-кто как не литератор всегда осуждал это насилие, превозносил женщину как идеал красоты и совершенства, и первый радел бы за ее возвращение на пьедестал почета и уважения. Но так чтобы литератор с проституткой сегодня оказались на одной социальной ступени, это уже отнюдь не демагогия о нравственности, это диагноз самому обществу. Сегодня все точки над и-проблемой расставлены самой системой товарно-денежных отношений, хочешь выжить, ищи товар, или сам становись этим товаром. Но совсем не сегодня с помощью женщин, правители мира сего достигали преимуществ друг перед другом в борьбе за власть в областях, далеких от чувств, когда мерой всему становились деньги и высокое положение в структурной иерархической верхушке.И сегодня женщину используют как техническое средство воздействия на противника, рассчитывая поймать его на естественных человеческих потребностях, с тем чтобы уничтожить окончательно. КГБ резвится, потеряв всякую совесть, не преследуя никаких целей даже в интересах государственной безопасности, печься о которой собственно он предназначен, а просто для забавы, для поддержания могущественного имиджа, предоставленного ему этой самой государственной безопасностью.Но литератор - это совсем не КГБ. Это та совесть, которую КГБ потеряло, взобравшись на вершину власти. Эта та нравственность, которая еще осталась невинной в глазах Сонечки Мармеладовой, пришедшей на свидание в тюрьму к Раскольникову. Литератор - это тот Раскольников за колючей проволокой, единственно призванный защитить в этом мире красоту и величие человеческих отношений любви и поклонения, в мире растоптанных прав и попранного женского достоинства. Так ли это.


А чем будем гордиться мы.

Их остается все меньше и меньше, наших орденоносцев и освободителей. Вот где-то мелькнуло - вдовы, дети блокадников, приравненные к участникам, сколько бы их не было, честь им и слава. А чем будем гордиться мы, рожденные после войны, какая у нас та священная полоса жизни, которая не забудется. Что вошло в судьбу каждого на такой патриотически высокой ноте бескорыстного служения и самоотверженности. Неужели только вехи героического противостояния достойны вечной памяти, а то, что рождается и живет между ними, покрывается забвением. Вспоминаю МАЙ, МИР и ТРУД, и те людские колонны с цветами по площадям перед трибунами далеких царедворцев. А нам действительно нечем гордиться, если не преклонить колени на урнах жертв терроризма, на могилах утонувших моряков-подводников, на пепелищах сожженных домов престарелых, опустить голову перед несметным количеством трупов на дорогах, в авиа катастрофах, перед искалеченными солдатами чеченских и грузинских войн, посмотреть прямо в глаза живыми душами изнасилованных маньяками детей и женщин и всем тем, кто пережил эпоху перестройки, опустившись до бомжей и уголовников. А колонны весенних улыбок и цветов продолжают заполнять городские пространства, как нужен им всем мир, безопасность, и как не хочется им знать, что будет завтра, потому что это завтра для нас непредсказуемо, и наверное нет выше и благороднее задачи перед нами, защитить свое будущее.


Пора менять Конституцию. Образование должно быть платным.

Образование должно быть платным, но настолько дешевым, чтобы каждому было под силу и по средствам его купить. Это как хлеб, как молоко, без чего не вырастет человечек, как одежда, чтобы прикрыть срамоту и дрова, чтобы обогреть свое жилище. Это предмет первой необходимости, чтобы каждый смог ориентироваться в этом жестоком мире и осознать те ценности, без которых его существование невозможно.Мы легко, не задумываясь, тратим в супермаркетах деньги, чтобы приобрести себе совершенно не нужную вещь, только потому, что она нам понравилась, только потому, что эту вещь раскрутили рекламой, потому что она сладкая, красивая и модная. Так почему же мы не хотим таким образом покупать образование, оно не сладкое, непонятное, требует напряжения мозгов, работы памяти. Наше образование давно уже платное, а когда нам предлагают платить меньше и на совершенно законной основе, все возмущаются. Диплом можно купить в подземном переходе, сессию сдать - плати и заполненную зачетку принесут на дом, а школа никогда не была светочем во тьме, а тьмой ежедневного насилия над бедными детьми, которые разрывались между высокооплачиваемыми бассейнами, музыкальными школами, теннисом и компьютерными играми. А репетиторы, извините, берут за час больше тыщи рублей, за тот же самый английский, чтобы в школе моему чаду двойку не поставили, и за сочинение не меньше, это же надо найти и скачать его из интернета. Что тут бесплатного, не понимаю. И главное, что это за образование.Когда вот так пораскинешь мозгами, вот и становится понятным, откуда столько быдла кругом. Пока есть спрос на него, будет и предложение. Я так вот это предложение еще двадцать лет назад почувствовала, когда не выбрасывала , а складывала в книжный шкаф школьные учебники своих пацанов, для внуков, а после вузов горы купленной литературы тоже всегда оставались на полках под рукой, мало ли что, говорила я себе, буду сама детей своих учить, разберусь и в физике и в химии, были бы книги.А теперь интернет, тут даже если захочешь, то дураком не останешься, была бы семья, где могут всегда подсказать, где что искать. Бизнесом заниматься дипломы как раз не нужны, тут смелость необходима рисковать с законом. Тут совершенно другие качества нужны, авантюризм и хватка, все остальное на биржах и в справочниках, не ленись только.Вот-вот, плачем, что лишимся истязателей за государственные деньги для своих детей, что патриотизмом не поперхнемся и любовью к Родине, не изойдем в сентиментальном созерцании древних философов и европейских истуканов исчерпавшей себя науки, что просто вспомним иногда, оторвавшись от иллюзий знания, что есть море и земля на планете, а мы на ней еще живые люди.Зацвела сирень.


Зацвела сирень.

Идешь с полными сумками из соседнего "Перекрестка", а она из какой-нибудь затхлой подворотни за глубокой аркой каменного колодца в дизайне помоечных бачков и собачьих экскрементов ошарашит тебя нежной чистотой благоухания, так что забудешь про свою ношу, про свою сытую жизнь на предпоследнем этаже зассанной черной лестницы, и будешь стоять, вдыхая, потому что ничего такого у тебя там наверху нет.
По-настоящему городской житель, в самых непритязательных местах, раньше всех других не устает она радовать питерцев своими набухающими по весне первыми почками, разрастается, совершенно лишенная должного ухода, и к майской солнечной дате Дня города преображает его сиреневыми волнами левитановских пейзажей и одуряющими запахами соцветий, оживляя отвыкших за зиму от природного буйства, замурованных холодом в свои старые квартиры людей, и каждый раз напоминая им о существовании природы.
А день для города уже уходил в ночь холодным и дождливым, за чашкой горячего чая думалось, что не отменили ни карнавального шествия по Невскому проспекту, ни открытия фонтанов в Петродворце, ни балета в раковине нижнего парка. И лежа под теплым одеялом, с каким удовольствием смотришь на лазерное шоу, на переливы подсветок дворца и фонтанов и на сверкающие гроздья салюта в темном небе, чем-то напоминающие сирень, которой любовалась все утро.


И вдохнуть красоту мира.

Были мы и рабами на галерах, и бурлаками на Волге, Герасимами и Осипами, пока волны французских революций не накатили на Россию, заставив монархию вначале отменить крепостное право, а потом и совсем отказаться от престола, чтобы освобожденный от плуга крестьянин превратился в эксплуатируемого пролетария на ленских рудниках и в кузбасских копях, принадлежащих все тем же неуемно предприимчивым немцам и французам.Манифесты Маркса приподняли голову не одного солдата, изъеденного окопными вшами, чтобы он смог понять, кто действительно его враг, и по слогам прочитать это еще непонятное, но сладкое слово "свобода". И тот же солдат встал потом на защиту этого слова, и, уверившись в своей силе, победил непонятного врага, планы и цели которого Россия вот уже 65 лет продолжает изучать и осмысливать.С каким энтузиазмом принялся народ-победитель восстанавливать разрушенную войной землю, ютясь в общежитиях, донашивая солдатские фуфайки, но продолжая мечтать и строить на ней счастливое общество равных возможностей и благосостояния каждого. Эти эмоции выливались в красивые задорные песни, эйфория свободы толкала на теперь уже на трудовые и творческие подвиги, а наконец была официально констатирована полная и окончательная победа развитого социализма, чтобы потом одним махом перечеркнуть достигнутое, даже не попытаться его осмыслить.Что было потом, все знают. Это время еще не в прошлом, оно скользит по действительности липкой демагогией все той же свободы, превращая народ во все тех же рабов на галерах, во все тех же крепостных и прислугу, с куриной узостью мозгов убежденных в собственном непотребстве и быдлячестве, отказавшихся похоже навсегда от мятежной своей истории и разучившихся мечтать. И нет сегодня для них тех воодушевляющих на борьбу манифестов, чтобы поднять эти поникшие головы и вдохнуть в них красоту мира, которого они не видят и который не берегут, одни обреченные на раболепство перед самонародившимися господами за миску похлебки и рабочий бесплатный комбинезон, другие на вечную погоню за прибылью. Образ денег любой ценой застил им некогда близкое и доступное понятие "свобода".


Я пришел дать вам волю.

Как у нас любят всяких шарлатанов. И как легко ими становятся здесь у нас в России, в стране, где кроме как на высшие силы и надеяться больше не на кого. Как слаб дух народа, населяющего бескрайнюю тундру, замшелую тайгу, ледниковые колымские сопки, мерцающие топи и болота средней полосы перед их необъятностью и непроходимостью. Но еще слабее чувствует себя сердечко, попадая в дебри городских цивилизации, оказавшись один на один с информационным драконом СМИ и бесчисленными ловушками религиозных, алкогольных и наркофанатиков, наперебой старающихся увести человечка из реальности в мир иррациональный. Но кто-то самый чувствительный уже ощутил на себе подземельное дыхание этой рациональности, и даже успел разочароваться в ней.В такие мгновения, чтобы не прерывать эйфорическое состояние не участвующей в финансовом дележе маргинально удаленной части общества, условно назовем народа, необходимо время от времени подбрасывать ему для поднятия ослабевающего духа неких таинственных личностей, типа Распутина, Жириновского, Кашперовского, Грабового, как живых и здравствующих на фоне стирающихся из памяти Иисусов и Сталиных.И как кстати, будто специально приурочено, сегодня вышел на свободу Григорий Грабовой после отсидки за мошенничество. Вышел и тут же растворился, не успев засветиться в миражах телекамер и репортажей, загодя оповестивших, что Мессия направляется в Междуреченск воскресить погибших шахтеров на "Распадской". Это вам не какой-нибудь крестодержавец Патриарх всея Руси, обременный золотой короной и сверкающими одеждами, который завтра тут же на площади будет размахивать кадилом перед заплаканными лицами родственников, собравшимися на разрешенный по такому случаю властями митинг, призывая смириться, эта персона в простом пермском рубище прямо с корабля на бал обратит на себя больше внимания своей безапелляционностью, сказал - сделал, только денежку подстели, и не скупись, а то чудо не случится. Ну да, только прикинуть, сколько у народа в Междуреченске сейчас денег на руках, только от Путина каждый по миллиону получил, а что с ними делать, с этими деньгами, не знают, пить будут, а тут он, "Я пришел дать вам волю". И ведь поверят, отдадут и успокоятся, потому что это великое чудо психологии духа отдать все до последнего и поверить в несбыточное.


Шок перевернутого сознания.

Не могу поверить, что время победных рапортов, съездовских программ с планированием великого будущего, непоколебимой уверенности народа в мудрой политике партии закончилось навсегда и началась полоса черных пророчеств и вполне логичных предчувствий державного развала на фоне преуспевающих торгашей и спекулянтов, почему-то называющих свое криминальное ремесло бизнесом.Не могу понять смысл ужасов экологических страшилок, угроз ядерного распространения, социальной деградации населения и демографических провалов на фоне меняющегося цвета национальной окраски перенаселенных городов и райских островных кущей миллиардеров. Но зато зримо представляется вселенская астероидная атака и расширяющиеся черные дыры апокалипсиса, смерчи и наводнения, поглощающие Землю бездонной пучиной космического пространства, обезличенного и непрекращающегося, равно угрожающего как черным, так и белым, как богатым, так и бедным.Какими мелкими и смешными выглядят с этой стороны все наши помыслы о свободе, о всеобщем благе, и казалось бы справедливое возмущение тех, кому этих благ почему-то не хватило. Россия вновь платит дань нахлынувшим на неё теперь уже с запада кочевникам, но видно, что этим набегам не будет конца, и обескровленная и разграбленная, а когда-то богатейшая и непобедимая, содрогаясь от насмешек и унижения, почти готовая встать на колени, еще лелеет в тайниках обнаженной для осквернения души надежду на избавление. Часть суши под названием Россия снова ждет и жаждет перемен в направленном движении, но не на выравнивание благополучия каждого гражданина, а на шок перевернутого сознания ощутить беспомощность разобщенных между собой индивидуумов, шок от хаоса ценностей, преодолеть который теперь уже вряд ли кому-то удастся. Эта воспалившаяся отдаленная окраина, нещадно эксплуатируемая центром, грозит распространить свой мятежный вирус на благополучную Европу, и наверное нет средства, чтобы остановить это распространение, кроме как отсечь больной орган, кроме как раздробить ее на самостоятельные, но совершенно беспомощные образования, предназначенные только для выполнения немногих функций по деторождению, начальному обучению и основной специализации, характеризующей данный промышленный или сельскохозяйственный регион, и подрисовать это будущее ожиданием техногенных катастроф, нехваткой ресурсов и неотвратимостью собственной гибели, чтобы не рисковать вложениями и собственностью, раз и навсегда отбить у нее желание объединяться и диктовать свои условия. Но единство усилий, к которому стремится Россия, восстанавливая свое былое влияние, на этот раз слишком рыхлое и ненадежное, обращенное не в будущее, а в прошлое, оно растекается по древу все теми же напыщенными словами партийных отчетов и рапортов, в которых давно потеряна мысль о единстве, а царит мысль о господстве.


Поэты не умирают.

Умер Андрей Вознесенский. В России поэты либо погибают, либо умирают, если не успели убежать, как Евтушенко в Америку. Такое впечатление, что это какие-то сорняки на огороде и от них стараются избавиться любым способом. Всем остальным, непоэтам, разрешается только констатировать, да, умер, а когда жил, спросил бы кто, писал стихи до последнего, а о чем писал, и кто его слышал, и кто понимал, почему он до сих пишет, а не умер, чем он до сих пор дышит, и дышит ли тут вообще кто-нибудь.
Не тот огород, где бы дичок-самоучка смог бы расправить свои корни и дождаться своих плодов, чтобы удивить всех необычностью, непохожестью своей среди этих вокруг насаженных, высеянных парниковых, во всем предсказуемых гибридов поэзии. Такие всегда в анти-мирах, в зонах, в анти-литературе для того, чтобы только обнародовать факт их смерти.
А слышал ли кто, что родился поэт, и живет, не затюканный редакторами и цензурой, не затоптанный завистниками и графоманами, не растленный богемой приспособленцев, воспевающих своих кормильцев, и не ушедший в дебри внутренних само и сопереживаний по поводу своих собственных неудач.
Только у постели умирающего страна узнает о своих гениях, в первый и последний раз прикоснувшись к этой великой природной загадке, чтобы ощутить пульс творчества и передать его дальше.
Но поэты не умирают, как не умирает обожженная войнами земля, при любых обстоятельствах обязанная хранить тайну возрождения и роста, как не умирает в людях надежда, как нельзя остановить развитие и жизнь, взрощенную на руках любви и признания
Мы все были ими. Или даже не ими, мы просто были. Бабушка рассказывала о дедушке, о человеке в военной форме, с которым она поездила во всему СССР и нажила четверых детей. Трое были похожими на бабушку, а младший на него, рыженький в канапушечках, светящихся на солнце, с такой же светящейся застенчивой улыбкой, каким я его помню на фотографиях.Росли мы с ним вместе, с разницей всего на три года, как брат и сестра, и теснее это дружбы было трудно себе представить. Русским был он. А мы все пошли в бабушку, надменные, капризные, мнительные. Мне не давалась математика, особенно с дробями, и как у него хватало терпения пересчитывать все действия в столбик, показывать, что кроме способности нужно еще и внимание. Задачки объяснять ему похоже нравилось больше всего, тогда он рисовал линию из пункта А в пункт Б или две трубы, из которых льется вода в бассейн. Я все равно ничего не понимала, но аккуратно переписывала все действия.А его аккуратности можно было только завидовать. Как он наглаживал единственную свою белую сорочку на танцы и просил меня закатать рукава со строгим числом перегибов. Потом он стал мне разрешать ее гладить, а я старалась из всех сил оправдать такое доверие. Он был прост, как вся наша жизнь в деревне. Он любил землю, а земля растила в нем силу и доброту. А земля теплым паром поднимала его, лишенного детства в военное лихолетье, и наполняла здоровьем, роняя в него семена благородства и чистоты.Русским был он, поступавший на математический факультет два года, и не получив общежития, ютившийся у знакомых на раскладушке. Русским, потому что женился на девушке, а мог и не жениться, которая забеременела от него до свадьбы, и учил своих сыновей так же кропотливо, как и меня.Он мог видеть наши женские растерянные от невзгод лица и только одним своим присутствием умиротворял обстановку, уходя обычно на кухню, чтобы сварить борщ и усадить всех за одним столом, чтобы снова искать наши ошибки в действиях, и сосредоточить наше внимание.Он чертил конструкции первых спутников и паял платы электронных установок, а когда в стране все рухнуло, пошел укладывать асфальт на дорогах, потому что только там еще требовались люди.Он любил и жалел нас всех, а мы не могли ему уже помочь, и когда его не стало, нет, мы не осиротели, мы поняли, как надо жить. И смогли понять, что же это такое, русские.


Мы должны всегда с чем-то соглашаться.

Мы должны всегда с чем-то соглашаться. С тем, что родители не оставили тебе приличного состояния, и ты вынужден искать работу, чтобы себя прокормить, и что работы, которая могла бы тебя прокормить, нет, и ты вынужден соглашаться на то, что есть. Соглашаться с тем, что от все тех же родителей ты не унаследовал высокий рост и привлекательную внешность, чтобы не испытывать никаких комплексов перед дылдами, которым с тобой просто неудобно ходить и показывать тебя своим подругам, с тем, что ты ты носишь очки и туг на уши, но все делаешь для того, чтобы никто этого не заметил. Тебе стыдно признаться, что ты никогда не был в Париже, и вообще, нигде не был, даже в Москве, а футбол тебя не интересует. Тебе не обидно, что в компании тебя считают замкнутым, скучным человеком, углубленным в политику, к тому же, ты мало пьешь, и никто не знает твоего дня рождения. У тебя нет нужных знакомых, и ты не мастер на все руки. Ты никогда не задавался вопросом, зачем ты живешь, и ничего не делал, чтобы жить лучше. Ты даже не завидуешь тем, у кого все это есть, и не веришь, когда видишь, что кто-то пытается тебя развести. Но ты не конформист и не приспособленец, не оратор и не искатель справедливости. Ты ничьи не подрываешь устои, ты никому не опасен, у тебя нет врагов, но и нет друзей, ты все делаешь сам, и ни от кого не зависишь. И это тебе все завидуют, что ты не разрываешься на части, не льстишь и не лезешь из кожи, не доказываешь правоту и не требуешь внимания. Но ты никому никогда не откроешь своей тайны, что ты все-таки не согласен.


Традиционность.

Шла по дороге беременная женщина, безлюдная сельская дорога, по обе стороны поля засеянные ровными делянками, деревце невдалеке хилое, а рядом с ним указатель выцветший, куда идти и сколько до туда осталось километров. Видимо, собиралась женщина рожать, потому и шла в ближайшую больницу, чтобы все было по-человечески, а не где придется.
Присела она в тенечке передохнуть. Может, думает, автобус подберет, ему уже пора выйти по расписанию, она-то пораньше вышла пройтись по утру, ходить надо ей больше. Прочитала, что написано на указателе, но видит, что этот указатель на одном честном слове держится, вот-вот сорвется с единственного гвоздя, а другой согнутый проржавел и в другую сторону смотрит. Встала она, разогнула гвоздь и повесила указатель параллельно дороге, а тут и автобус подошел. Уехала она.
Сынок у нее оказывается родился. Вырос, и так надо, что пошел по той же дороге, что и мать его когда-то, и у того же дерева остановился, дерево к тому времени уже большое выросло, и видит то же самое, что указатель на одном винтике держится и в другую сторону показывает. Нашел он выпавший болт, чем-то привинтить покрепче, и уехал на попутке, так как торопился, жена у него в городе рожала.
И у сынка сынок родился. Машину купил, стали в деревню родную на своих колесах ездить. Дерево, то что у дороги, тоже зря времени не теряло, леском разрослось, а указатель новый поставили, забетонировали.
Идет как-то уже правнук той женщины по той же дороге с друзьями на рыбалку, или с рыбалки наоборот, и в леске этом останавливаются, ну вот место такое притягивающее. Смотрят, а указатель тот забетонированный совсем сполз от ветра, раскрошился, и болты вывалились. Взяли мальчишки проволоку, или веревку брошенную какую, и прикрепили через дырки к постаменту. А колосья на полях всю эту историю с указателем наблюдали и всякий раз недоумевали, зачем нужен этот указатель, если дорога сама приведет, куда надо. Но вот такая традиция была у людей, указатели вешать, чтобы знал человек заранее, сколько ему километров по жизни осталось и в какую сторону идти.


Производительность труда.

Как к этому Грызлову подступиться, не знаю, но хорошо помню, как меня резануло слово "производительность труда" в его выступлении не так давно, в начале мая, на какой-то там инновационной беседе наших вперед смотрящих со своими соотечественниками. Ну и пришлось обратиться к словарям, чтобы встряхнуть это давно забытое словосочетание, означающее количество продукта, произведенное за определенный промежуток времени, за 8-ми часовой рабочий день, например:

И что-то меня толкнуло подсознательно, так это же формула прибыли наших олигархов! А с другой стороны, думаю, что известная марксова формула прибавочной стоимости, основанная на двойственном характере труда, его производственной стоимости, то есть во сколько этот товар обошелся самому предпринимателю, и умения продать этот товар на рынке, то есть его действительная цена, составляющая прибыль. И чем большее осуществлялось с моей стороны "вгрызание" в тему производительности, тем яснее для меня становилась объявленная "модернизация". Если для Маркса труд наемных рабочих был создателем стоимости товара, и предприниматель манипулировал только временем, заставляя рабочих работать по 14 часов, а сам в это время следил за биржевым курсом акций, то теперь Грызлов, наш уважаемый думовец и партиец, пытается натянуть этот дырявый гандон либерального консерватизма на заработную плату наемного ученого, пытаясь таким образом купить за гроши уже не его физическую силу, а умственные способности, которые тот вынужден продавать, чтобы обеспечить себя и свою семью.Но надо сказать еще, что вот эта злополучная двойственность труда шла еще дальше, так как дело касалось и труда по организации производства, менеджерских и консалтинговых услуг, вплоть до равноправного партнерства. Он так лихо обогащал Маркса и разъяснял всем истинную природу "великого поворота на модернизацию", что совсем забыл про свои же изданные законы о свободе предпринимательства, и о тех рыночных принципах и конкурентности, положенных в основу этих непререкаемых экономических ценностей. Главным в представлениях "великого теоретика" Грызлова оставалось дальнейшее обогащение все тех же миллиардеров, но на этот раз за счет ума и смекалки народа, о единстве которого он так печется в стенах своей партии и своей Думы, что никак не может себе представить, что среди ученых тоже могут быть индивидуальные предприниматели, желающие продать свои изобретения как можно дороже, чтобы не горбатиться на дядю, даже ради процветания любимой Родины. И почему-то не покидает уверенность, что Грызлова никто из них в штат своих сотрудников не возьмет, только поэтому, не говоря уже о возрасте, когда человеку просто пора уже на заслуженный отдых.


Альтернативы этому глобализму нет.

Нас этот глобализм видимо не коснулся еще, а в антиглобализме мы ничего не смыслим, чтобы его поддерживать. Для нас сложно даже в нем разобраться, и тем более, поверить, что какие-то африканские деятели, которые впервые грамоту учили в наших университетах, способны к таким абстракциям в мировом масштабе, а мы только и можем, что запомнить число 31 и сами не знаем, для чего оно нам. Кто будет спорить, что антиглобализм - это не политическое движение. Никто. Причем движение в мировом масштабе. Есть у нас что-то подобное хотя бы в масштабе страны. Нет ничего подобного, даже намека. А кто будет возражать против этих выводов, что оно, это политическое движение,, против концентрации богатства в руках транснациональных корпораций и отдельных государств, против доминирования глобальных торгово-правительственных организаций (Всемирного банка, Международного валютного фонда, Организации экономического сотрудничества и развития, Всемирной торговой организации и т.п.). Никто.Тут мы как бы и не против, особенно не против ВТО. Хотя и понимаем, что с нашей территорией было бы стыдно просить покушать у кого-либо. А ведь этим антиглобалистам все 10-12 лет от роду, и появились они во Франции. Это они потребовали всего 0,1 % от финансовых прибылей направлять на борьбу с бедностью в страны третьего мира. Это они потребовали списания долгов развивающимся странам.А «Движение безземельных» в Бразилии, а «Женское движение» в Канаде, фермеров крестьянской организации Karnathaka» в Индии, а международный форум альтернатив в Бельгии.Просто рука не поднимается взять и все это перечеркнуть, есть тут и смысл и правота, и ничего не попишешь, и рот не закроешь. Так и хочется сравнить с лозунгом давно забытым, "пролетарии всех стран, объединяйтесь!", или хотя бы делайте все, чтобы о вас помнили и знали, о бедных, о неимущих, о тех, кого нещадно эксплуатируют, и держат на голодном пайке.А суть конфликта даже не этом, а в том, что есть люди, которые уже либо отчетливо видят альтернативу этим глобальным организациям, либо не видят уже от этих всемирных идолов ничего хорошего для мира в целом. Мир разделен опять на два лагеря, на страны "золотого миллиарда" и страны "третьего мира". И не потому, что так получилось, а потому, что так выгодно кому-то, чтобы бедные оставались бедными, а богатые богатели за счет них.Но в том-то и дело, что никакой альтернативы этому глобализму нет, и все понимают прекрасно, что мир катится в пропасть, но скорость набрана, а тормоза не работают. Вот и демонстируется "танец смерти" в виде шокирующих леворадикалистских карнавалов и гей-парадов, и ровно ни на что не рассчитывающих пророчеств.Им-то уже ничего не поможет, а вот для россиян можно было бы и задуматься и поправить проторенную колею капитализма, а не перенимать все достоинства и недостатки оптом, с тем, чтобы обогнуть и миновать ямы и язвы современного противостояния.Пока еще можно их все перечислить, это и несоразмерный разрыв в доходах, надвигающийся разрыв в образовании, общественно опасный уровень здоровья и медицинской помощи для необеспеченных, условия проживания и трудоустройства для работников низкой квалификации. А на культурном поприще - стандартизация умов за счет массовой молодежной поп-политики. Иделогия гламурного либерализма со странами сырьевых придатков.Анти ничего не предлагают, а только просят чего-нибудь придумать, чтобы остановить это совместное движение к смерти. Не надо обвинять их в утопизме, в анархизме, они видят намного дальше, и то, что они видят, придет гораздо быстрее, чем нам всем кажется. Катастрофа.

Это только кажется, что ты свободен.

На свете так много счастливых людей, что мне даже стыдно за свою несчастливость. Понятие счастья меняется от времени, в любой промежуток приходишь к выводу, что могло быть и хуже. Сколько я таких "хуже" у себя насчитала, три четыре, а могло быть и больше. Сколько чего в одном месте прибавится, столько же в другом месте убудет, говорят, но мне кажется, что нет этого счастливого равномерного распределения, а накопление в одном месте всего того, что заставляет человека бежать оттуда без оглядки, с тем, чтобы в другом месте увидеть ту же неравномерность, но когда бежать уже некуда. Потому что просто уйти или прийти куда-нибудь на чужое место, значит, потерять те преимущества, которые дает долгожительство на одном месте, где начинает мало помалу что-то уравновешиваться и меняться, поэтому уезжать нет смысла, так как неизвестно, какой поворот обернется там, куда ты приехал.Это только кажется, что ты свободен и можешь перемещаться в любую сторону, на самом деле, не все там рады тебе, куда ты хочешь, и чаще приходится говорить спасибо за то, что на прежнем месте тебе казалось само собой разумеющимся.Сложная это вещь, перемещение. Это как все сначала начать, а жизни-то не остается, и все равно чужаком считают, потому что помнят, как ты приехал. Чтобы оторваться от своего. большой повод нужен, и так, чтобы всем было понятно, почему.Даже эти путешествия и гостиницы со всеми удобствами утомляют своим однообразием, в то время как дома ты такого однообразия не чувствуешь, а только несоответствие, с которым все еще не хочешь мириться.


А ведь капитализм не победим.

А ведь капитализм не победим. Если, конечно, он у нас получится, если это и есть то, в конечном счете, ради чего все это затеяно с приватизацией, с реформами, с вертикалью, и даже с модернизацией и Сколково. Тут много таких, кто грозится терпением народа, что начнутся погромы, как в Киргизии, отделение субъектов, распад федерации, однопартийность, авторитарность. Какой бы стороной мы эту постройку не повернули, собственническая сущность ее не изменится, одни имеют все, а все остальные - ничего. И нас они не боятся. Демократические ли принципы или либеральные, договорные, или всеобщая мобилизация на гражданское строительство, на голубую мечту человечества или на божье провидение, принцип остается неизменным - прибыль, ресурсы, милитаризм.
Можно даже сказать, что выхода у нас не было тогда в 90-е годы, и выбора не было. Экстенсивно или интенсивно нам дальше существовать на огромной территории и продолжать делать вид, что мы ее охраняем или содержим еще один огромный класс военщины наряду с чиновничеством и госаппаратом.
Время пришло. А время великих революций ушло, да и были ли они. особенно в России, где не то чтобы толковой монархии, а даже феодально-крепостнического государства толком не было, а все еще пребывал родовой строй общинного владения землей с церковно-городским обособившимся управлением, чтобы на смену ему могла прийти предприимчивая буржуазия, многопартийный парламентаризм и президентское правление.
Русская революция в 17 году только продолжила эти общинные традиции и расчистила место для капитализма, но так и ничего построить не успела из-за войны и сталинской диктатуры, в необходимости которой были уверены все те идеологи, кто прекрасно лавировал на патриотизме и светлом будущем для несчастного народа.
Время пришло, хотим мы того или не хотим, с нами уже никто церемониться не будет, теперь деньги решают все. Только не надо обобщать и писать на заборах лозунги про модернизацию, в которой должны быть заинтересованы прежде всего новоявленные бизнесмены, желающие получать прибыли и прибыли. А самый главный бизнесмен, государство, на деньги народа строит сегодня Сколково, чтобы собрать в одном месте способную молодежь и выжать из нее проекты, которые можно будет продавать по всему миру, оставляя авторам зарплату, ни в какое сравнение не идущую с размерами выгод и преимуществ, которые получат владельцы этой компании.
Капитализм еще ни в одной стране не свергнут и не сгнил, а только крепнет и совершенствуется, ускоряется и развивается, и что удивительно, нет ему альтернатив, а только слабые протесты с требованием хоть какой-то справедливости и взывание к совести. А по другому уже нельзя, ибо порожден он самой человеческой природой и объективной закономерностью смены форм существования.


Депрессия.

Давно я к этой теме подбираюсь. Но так, чтобы там где-то рыться в справочниках или статьи медицинские читать, это и каждый может, если нужда будет. А вот ты попробуй эту депрессию сконструируй на себе и в нове, и на симптомах, далеких от физиологии и психологии, на таком социальном уровне, когда это не болезнь вовсе, и касается не тебя одного, а состояние целого общества, зараженного и обездвиженного всякими политическими вливаниями.
И все начиналось вроде бы как с благими намерениями и совестливыми объяснениями, что народ должен знать правду. Информированность, вначале как потребность, потом как конституционная правовая обязанность, используется уже как способ управления людьми, благодаря техническим средствам передачи информации. Раньше, когда всего этого не было, телевидения, интернета, народ на площадях собирался, получал дозу в речевом варианте, в лучшем случае, в бумажном, в виде листовок и прокламаций, воззваний всяческих, чтобы тут же записаться добровольцем и прямо с площади пойти на войну, защищать отечество.
Сейчас эту дозу патриотизма можно получить не выходя из дома. Другое дело, что уже никакого патриотизма от народа не требуется, и никто к нему больше не обращается, ни с трибун, ни с телевизоров, а надо наоборот, чтобы он тихо сидел и не рыпался. Надо его забросать таким количеством и по качеству определенной информацией и дезинформацией, чтобы он отваливался бы от интернета подобно насосавшейся пиявке, и непременно насосавшийся крови, и чем больше этой крови и жестокости будет там где-то, в шахтах, в подводных лодках, в школах, на дорогах, тем больше уверенности, что он, народ, свою потребность в этой крови удовлетворил, и за справедливостью больше уже никуда не полезет.
Перебор информационный регулировать сложно, но можно, если подавать информацию по линии увеличения конфликтности и количества трупов, когда от простого "жертв нет", до полумиллиона жертв землетрясения на Гаити, сообщение, что где-то в Киргизии 100 человек погибло, это уже никого не всколыхнет. У людей начинает работать внутренний счетчик последовательности жертвоприношений, когда тихо, все понимают, что еще не пятница.
Депрессирует нас объем, он просто закатывает нас в камеру консервной банки, под асфальт, он на уровне сигнальной системы Павлова заставляет нас скапливаться у экранов и мониторов в ожидании каждодневной порции депрессантов-наркотиков, не расставаться с ноутбуками, мобильниками и наушниками и ждать. И когда оно наконец наступает, это очередное кровопролитие, то вместе с оргазмом угнетенное человечище испытывает настоящее удовлетворение, что на этот раз судьба его обошла стороной, и сегодня он остался дома, вместо того, чтобы поехать в метро на работу.
Сказать, что таким образом правительство имеет свой народ, это еще ничего не сказать, а вот то, что оно ответственно за периодичность живодерни, и в ней по существу заинтересовано, и что любое драматическое представление всегда подразумевает деление на сценаристов и зрителей, это означает только половину, потому что вся трагедия состоит в том, а кто актеры в этих спектаклях, чтобы умудряться депрессировать нас так одним только интересом.


Жестокая гуманность.

Второй день обсуждаем в семье кастрацию своего четвероногого любимца Касьяна. Двадцать минут в ветеринарной амбулатории и Кося лишился своего достоинства, а я 1000 рублей и спокойной совести. Не покидает ощущение неправомерности такой операции не просто по отношению к обыкновенному коту, которых тысячи гибнут зимой в подвалах и на чердаках, голодают и беспризорничают на помойках, болеют, и своим непотребным видом вызывают у большинства людей сострадание, подвигая некоторых на безвозмездную гуманитарную кормежку и какой ни есть ежедневный присмотр, а покусились на саму природу. Сутки кот отлеживался от анестезии, пытался вставать, ходил шатаясь и под себя, но в основном лежал пластом на полу, лишь кончиком хвоста давал нам понять, что жив и как-нибудь выберется. Показалось, что как-то сдал его голос, записклявил, зажалобил слабо и беспомощно, а когда наконец кот пошел, то не было уже в его походке той спеси горделивой, той независимости и уверенности в своей кошачьей красоте и половом приоритете. Касьяныч снова стал маленьким, вспомнил свои игрушки, уже было заброшенные за ненадобностью, начал прятаться под столами и стульями, а было наоборот, когда тарзанил по стенам и занавескам, эквилибристом спускался по балконному козырьку и рычал, каждый раз напоминая нам всем о своих уважаемых сородичах, о блестящих черным лаком пантерах, их горящих желтых в отблесках глазах, об их гибкости и грациозности. У Коси начал проявляться комплекс неполноценности, он уже не требовал, а просил, униженно и трусливо, не огрызался на излишнюю нашу нежность, скорее ждал от нас этой жалости в чувстве вины за нашу подлость, которую мы над ним совершили, и которую иначе, как эгоизмом, не назовешь. Вместе с Косей менялись и мы. Появилось такое бесконечное философское оправдывание, плоский юмор со слезами и снисходительно обязывающее отношение, вместо равноправного партнерского взаимопонимания и даже противостояния. Наша жестокость все-таки была гуманной, мы лишили его того, о чем он не знал, а он потерял то, чего он не имел, поэтому переживать ему было не о чем. Переживали мы.


Великий стимул к жизни.

Когда женщине говорят, что она красивая, в первые пять минут она больше ни о чем думать не может, она обязательно повернет зеркало, чтобы убедиться в этом, зыркнет на свое отражение в проезжающей мимо машине или в стекле витрины, достанет из сумочки пудреницу и уберет со лба совсем не случайно упавший завиток, и совершенно в другом уже настроении выслушает вас. Если же ей так и не скажут, что она сегодня хорошо выглядит, когда все ее утренние старания были на это и направлены, она тем более до конца рабочего дня не выпустит из рук зеркало, пытаясь понять границы своих недоработок с коллегами и со своим лицом, которое уже больше не выдерживает этого ежедневного внимания к себе. В чем заключается для нее эта красота? Прежде всего, в цвете лица, оно не должно соответствовать ее возрасту, быть серым, землистым, с синюшными впадинами под глазами, с угревой сыпью, волосками над губой, с веками, опухшими от вчерашнего алкоголя, и глазами, подолгу останавливающимися то на одном предмете, то на другом. Она прекрасно знает, сколько ей лет, но очень надеется, что этого не знают другие, но хотя бы один раз она спросила бы себя однажды, зачем ей это надо, скрывать свой возраст. Чего она так боится, чего не хочет терять, и на что все-таки рассчитывает, пытаясь обмануть окружающих. И нет, это не загадка, это диагноз непонятного никому и даже ей, неизлечимого заболевания, которое останется с ней до конца жизни. Даже одежда для женщины не так важна, как лицо, скорее всего, она предпочтет ходить голой, или прикрываться слегка чем-нибудь прозрачным, если бы это было нормой, как в африканских странах, с пучком соломы на бедре, кольцом в ноздре. Но представим себе обратное, проведем такой мысленный эксперимент, что все женщины перестали краситься, а просто, ходят чистые, скромные, аккуратно приглаженные и причесанные. Каким бледным и скучным окажется мир вокруг нас, лишенный этого каждодневного творческого подвижничества, этих героических усилий в борьбе с природой, в сражении с временем, в состязании с соперницами, без этого великого стимула к жизни, красота которой не отделима от ее сути.


Конституции пишутся не властью, а всем просвещенным человечеством.

Когда жизнь человека окончательно обесценится, люди, что сейчас сидят дома и смотрят по телевизору марши несогласных, пойдут на площадь, чтобы подороже отдать свои жизни за общее дело. Да и сейчас их не это останавливает, никто с нашей жизнью особенно не считался, а что нет высокой идеи. Подумаешь, Конституция, ее кто хотел, тот и делал, а коммунисты так вообще в упор не видели, никто и не знал, что есть такой Основной закон государства, который определяет и политику и экономику , и что должен быть кто-то, кто бы эти законы, что там написаны, преподносил бы как истину в последней инстанции, понимая не-обходимость и не-случайность каждой статьи, выстраданной временем и героями, которые шли на казнь во имя этих законов.Не вина людей, что Конституция превращена в простую тоненькую брошюрку, продаваемую в уличных газетных киосках, а не в икону, обрамленную святостью и величием для вечного почитания и преклонения. В такую рамку у нас Христос окровавленный обрамлен на кресте мученика, не закон, а метафизический идол у нас превыше всего, и все бесценные слова с пронумероваными страницами, как священную реликвию завещают на все времена. Муки одного этого героя ценятся так высоко, как не ценятся жизни миллионов погибших в войнах и в мирное время, будто неповторимо геройство его, и как мизерны смерти рабов его в сравнении с жертвой господина. Никогда ни один рясечник не произнес ни одного слова в защиту Конституции, не призвал своих прихожан исполнять свои законы так, как они исполняют законы немого идола, будто не писаны они никогда, и нет их вообще в государстве нашем.Не часто упоминается Конституция в речах и воззваниях наших президентов, никто из них ни разу не призвал граждан, в том числе и самих себя, к неукоснительному ее соблюдению и уважению, а судьи, которые поставлены на страже конституционности увольняются один за другим, не в силах нести груз противоречий законов всех остальных и прямого игнорирования основного. И тем не менее находятся люди, которые не устают напоминать властям о существовании Конституции, о существовании Закона о Свободе: о свободе передвижения, о свободе митингов, о свободе мнений, о свободе совести, о свободе избирать и быть избранным, о сменяемости власти в надежде, что новая власть будет иначе относится к своим гражданам.Если власти разгоняют марши несогласных, но вновь и вновь эти марши идут по площадям, и люди хотят, чтобы их наконец услышали, так чего же проще, если не сесть и не разобраться, и объяснить людям, по каким улицам им надо ходить, какие лозунги надо нести, чтобы у власти не было повода запрещать и наказывать, устранить раз и навсегда двойственное понимание предоставленных свобод, с тем чтобы не было этих несогласий.Но все дело в том, что Конституции пишутся не властью, а всем просвещенным человечеством, где права и свободы граждан пишутся и понимаются так, как они изложены в документе, и иных трактовок не требуется.


Власть портит человека.

Власть портит человека. Был у меня маленький коллективчик, а попросту, сборище кого попало, совершенно случайные люди, а еще проще - бездельники. Не скажу специфику, а только свои умозаключения по поводу этой моей власти над ними. Власть прежде всего хозяйственная, организующая на какую-то общественно-полезную работу, потому как человечество давно уже разделено на зрителей и тех, кто этим зрителям сценарии пишет и воплощает на сцене великого театра под названием жизнь. Банально, но заметно, такую траекторию ощущаем, телевидение, естественно, фильмы, в которых все что-то осматривают вокруг, путешествуют по всяким городам и странам, на тех, кто готовит и тех, кто поглощает это варево.
Большими усилиями мне все-таки удалось превратить моих зрителей в непосредственных актеров. Где собственным примером, покажешь, как это делается, где просьбой и логикой необходимости убедить, что надо что-то сделать, даже интересом не гнушалась и платила, но так, что все понимали, я без них никуда и они мне большое одолжение оказывают. А когда что-то получалось, то трудно скрываемая радость и общее удовлетворение просто на крыльях всех приподнимали, усиливая собственную их значимость и нужность для кого-то.

Никто из них на мою власть не покушался до времени, пока тлел пофигизм в каждом, и такая демонстрация непричастности ко всему, что тут происходит, пока кто-то не увидел, какие я получаю преимущества от своей руководящей роли в виде полного понимания и беспрекословного подчинения, и публичного уважения, как первого лица, с которым уже не просто соглашаются, а ждут определенных решений. Я такие завистливые настроения разводила своим напускным равнодушием к славе и лидерству, которые уже были непререкаемыми, и даже часть своих полномочий иногда передавала другим, выбирая по их отношению, более менее заинтересованных в порядке, что опять-таки возвращалось ко мне в виде наличия группы поддержки, и каждый это видел и чувствовал.

Сломить и сместить меня было трудно, но однажды это случилось. Нет, все мои подопечные и приближенные даже подумать такое не могли, и не боялись вовсе, а со свойственной зрителям удаленностью не претендовали. Опасность пришла извне от малознакомого человека, которого я пропустила и не охватила своим вниманием, уверенная в своей недосягаемости, а у него еще не сложился стереотип поведения в этом коллективе, и мнение свое он видимо привык иметь более независимое, чем то, которое имели здесь все остальные. Это уже потом, анализируя, разбиралась в причинах обострения отношений. Тот, кто их обострил, не знал, зачем мы все здесь и что мы делаем, а только возмутился по поводу ролей.

Все бы оставалось на своих местах, и мне надо было просто сделать вид, что ничего не произошло, но не для меня. Потому что я не увидела солидарности со мной в глазах других, и того, что все они уже давно перестали быть простыми зрителями, а только и ждали малейшего движения, чтобы выйти из тени и самим превратиться в лидеров. Я должна была либо уступить, чтобы остаться в коллективе, либо уйти и обречь себя на одиночество, сделать себе хуже. Но не тут то было. Я их возненавидела, хотя ничего плохого они мне не сделали. Всю тайную силу своей мести направила на них. Не мытьем, так катаньем, говорят.

Властолюбие опасно, оно разрушает прежде всего самого лидера, а общество, не меняя ведомой роли, но уже не способное породить и принять другого лидера, распадается.

Политические стихи

А мы свое спасаем погорелье.

У нас дожди, и небо почернело,
И ветер возбуждает сквозняки,
А сквозняки артачатся зачем-то,
Не с той сегодня вставшие ноги.

А им бы пробежаться хорошенько,
И выветрить протухшие углы,
И обнаружить с ловкостью ищейки
Всю эту политическую гниль.

Снести волной настойчивого ливня,
Все это громогласное жулье,
Одной патриотичностью наивной
Сжигающее нас, а мы живем.

А мы свое спасаем погорелье,
Для перемен не созданную страсть,
И закрываем форточки и двери,
Чтоб сквозняки не выветрили нас.

Как тебе живется с быдлом.

Здравствуй, гений, как ты тут,
Как тебе живется с быдлом,
Хорошо, а вдруг поймут,
Или чем нибудь обидным
Без разбора запульнут.

Мы же все когда-то были
Просто телом, без рефлексий,
Без особенного пыла,
И намного было легче,
Чем тебе сейчас без тыла.

Что ты, целостность литая
Совокупных чутких ядер,
Образованность крутая,
Альфа яркая в плеяде,
Что последняя сгорает.

Трансценденцией и смыслом
Призван темень озарить,
Изнутри зажечься искрой,
Отодвинуть холод зим
И погаснуть не без риска.

Синтез, творческий феномен,
Сноб в печальной перспективе,
Критик строгих экономик,
И стабильно прогрессивен,
Но удел совсем не многих.


Реплики и вердикты.
"Реплики - это у вас, а у меня все, что я говорю, уже не реплика, а приговор", - сказал Президент Медведев.
"То, что позволено Юпитеру, то не позволено быку",- сказал Премьер-министр Путин.

Чтобы вот так по всем каналам,
Вернуть чиновника на место,
И осадить, чтоб понимал он,
Кто из какого сделан теста,

То, что позволено Юпитеру,
Быкам позволено не знать,
А приговор суровый, видимо,
Казнить, помиловать нельзя

Того, кто репликой ответной
Добавил что-то сгоряча,
Посмел различий не заметить
Не попытался промолчать,

На что надеялся, рассчитывал,
Солдат, не знающий устав,
Как обвиняемый в защите
На суд Юпитера предстал


О чем вы думали, ребята.

Поговорим о модернизме,
Раз без него никак нельзя,
И кризис без него, не кризис,
А неизбежность, так сказать.

В чем видим мы его истоки,
В единстве, правильно, в умах,
Но в социальности жестокой,
Когда народом движет страх.

Когда апатией сомнений
Предмет противится и мстит,
Научен прошлым поколений,
И тем, что вылито в гранит,

Давно в науке потерялся
Азартный, мыслящий субъект,
Внушив покорной биомассе,
Нести какой угодно бред.

Может, и прав он, президент,
Что надо нам перерождаться,
Не возрождаться лишь затем,
Чтоб утвердиться просто нацией,

А в глубь сознания взглянуть,
Мы то и делаем, что спорим,
Все ищем свой особый путь,
В своей особенной истории,

И прав он, сам того не зная,
Во что в действительности влез,
Умом мы все богаты задним,
Страну направить на прогресс.

О чем вы думали, ребята,
Когда отечества сыны,
Все галопировали в штаты
На деньги, гранты и чины?

Осовременим наши будни,
Рисунок жизни обновим,
Картинок наших телестудий
Одобрим виртуальный вид.


Нас одиночество преследует повсюду

Нас одиночество преследует повсюду,
Вначале матери, мужей похоронив,
Отчаясь, на всеобщее презренье
Рожали безотцовщину войны,

Потом вожди за нас уже решали,
Врываясь в наши семьи по ночам,
И мы своих отцов не признавали,
Чтобы потом за них не отвечать.

Жестокостью изранные с детства,
Доверчивы излишне и глупы,
Мы выбирали не умом, а сердцем
Себе случайных спутников судьбы.

Нас гордости отцы не научили,
И не они вели нас к алтарю,
Всегда отца я видела в мужчине,
И покорялась только как отцу.


Как удобно говорить - мы

Как удобно говорить - мы,
Безопасно говорить - нас,
О себе, как о множестве мнить,
Ощущая в словах власть.

Отучили нас себя чтить,
Приобщили нас к числу всех,
Испокон веков были - чьи,
Отвечали за чужой грех.

Но кормила нас одна земля,
И любили мы в одной стране,
Привыкайте говорить - я,
Не стыдитесь говорить - мне

Кумир устал кумиром быть.

Кумир устал кумиром быть,
Собрал друзей фанатов,
И говорит: Мои столпы
Потрескались, ребята!

Сознайтесь,стыдно за меня,
Но врать я не хотел,
Вы большего смогли познать,
Но кто, скажите, смел?

Так мало - полюбить врагов,
Друзей учитесь гнать,
Кто уважать сейчас готов,
Последний завтра гад.

Вы свято верили в меня,
Но толку в вере нет,
Другие завтра обвинят,
Что не нашли ответ.

Себя вы в жертву принесли,
Чтоб я поднялся вверх,
А мне недоставало сил
Отвергнуть тот успех.

Я ухожу, прощай, народ,
И отдаю скрижаль,
Ведь если статуя падет,
То жертв не избежать.

Сущность демократии

Евангельская сущность демократии
Коммунистической нисколько не новей,
Собрать всю обездоленную братию
Под купола настроенных церквей,

Подзолотить обшарпанные крестики,
Омолодить живой иконостас,
И мифами морочиться еврейскими,
Пока они обкрадывают нас,

Переместить проблемы социальные
В мистические чаянья толпы,
При свечечке в запуганном мерцании
Благославлять подставленные лбы,

Спасение, застрявшее в истории,
Искать у бородатых мужиков,
Разряженных цепями и коронами,
С морализованным неясным языком,

И снова нам из Космоса пророчества
Военными инстинктами грозят,
Без всякого зазрения отброшена
Научность, как ненужная, назад.

Выжать из сердца

Выжать из сердца какое-то чувство,
Вычленить форму на ложе Прокруста,
Выстроить свод из лежалых конструкций,
И это назвать современным искусством,

Вырубить штольню пород неизвестных,
Выпарить соль из параграфов пресных,
Высушить кровь из затравленной мести,
И оставаться объектом агрессий,

Выбрать коллайдер вместо игрушки,
Выпустить волю на свет безоружной,
Выключить звук из мелодии грустной,
И потеряться в бессмыслице русской.

Похолодало что-то в мире

Похолодало что-то в мире,
Осенним понесло нытьем,
Или войну ведут в эфире,
Словесным отстранясь огнем.

Мы не враги и не друзья,
И на какой высокой ноте,
Друг другу холодом грозя,
Нас осень больше не заботит?

Обычно рыба с головы
Гниет, оттуда все приказы,
А нам неясности ловить,
В догадках всяких вязнуть.

Вот тот сказал, а тот ему,
Подписано эмбарго,
Затеять грязную войну
На подлости "подарков".

По сути вычеркнута честь
В дуэли недостойной,
А нам услышать и прочесть
С оценкой посторонней,

А нам увидеть, что дадут,
Победоносный праздник,
Ворвутся в личную среду
По всем каналам связи,

Но я ведь выключить могу,
Или смотреть другое,
И просто в осень убегу
Отшельником изгоемИдолы экрана.

Приятна жизнь, когда актеры в ней
Талантливы и грамотно играют,
И подбирают для плохих ролей
Тщеславия зияющие раны.

Обидеться, ну чем не компромат,
О гордости не может быть и речи,
Единственно, чего они хотят,
Чтобы на них смотрели бесконечно.

Стремительностью скатывает склон,
И происходит как бы раздвоение,
Под маской увлекательности скрой
Всю высоту недолгого падения.

А кто в любом источнике готов
Найти от жажды сильную идею,
Готов любой насытиться водой,
Останься чистым, зрелищем владея.

И в скромности из жалости к тебе,
Ты, ложью самомнение покоя,
Ждешь тот один единственный ответ,
Кто бы тебе сказал, что ты такое.

Он полз тогда в грязи и мате.

Мы снова режем эту дату
И вскрыть пытаемся куски,
Что не срослись из ног солдата
В его обугленной культи,

Он полз тогда в грязи и мате
По лесостою под Москвой,
Не зная, кто за все заплатит,
Если вернется он домой.

Текли рекой кровавой трупы
У стен, вознессших Сталинград,
А выжил в этой мясорубке
Стальных наручников диктат.

Сражался с холодом и смертью
В глухих сибирских лагерях,
Патриотизмом чести мерил
Животный бесконечный страх,

Смеялся бредням дипломатов,
В шизофреническом пылу,
Он был и умер тем солдатом
Кто проклял страшную войну.


Геном страха.

Еще в утробе, не родился,
Еще не понял, что к чему,
Но тень угрозы, мера риска
Уже доступны и ему.

Боимся холода и боли,
Защиты ищем, от всего,
Важнее нет дрожащей роли
Лелеять собственный живот.

Зачатый в кризисах и крахе
Благих, заоблачных потуг,
Геном наследственного страха
Всех проверяет на испуг.

Предупредили, не поверил,
Не поплевал через плечо,
Пошел? Погнали, чтобы первым
Узнал и горечь и просчет.

Рожден опасностью и лестью
Диктат спасительных речей,
Владеть и править интересней,
Чем уклоняться от мечей.


Тут не ЖЖ вам и не Твиттер.

Открылся форум ежегодный,
И что-то будут обсуждать,
Модернизацию доходов,
Она нам, кажется, нужна.

Еще, конечно, нужен Питер,
И так, чтоб вышел Президент,
Тут не ЖЖ вам и не Твиттер,
Омон, милиция везде.

Теперь мы стали все другими
С правами все у нас окей,
Коррупции не тянут гири,
Но вспомнить надо и о ней.

Вот в ВТО бы нам внедриться,
Нам аутсайдерство не в прок,
Пошли бы ваши инвестиций
Для размножения Европ.

Давно на вещи смотрим трезво,
И членство наше впереди,
В единстве наших интересов
Мы вас сумеем убедить.

Учить Россию бесполезно,
Но мы на правильном пути,
Экономических диверсий
Даешь модели воплотить.


Во век не смоется позор.

О мой народ, остановись,
Назад спокойно оглянись,
Твой дом горит. горит земля,
Не уходи, врагов кляня,

Не уходи, кляня террор,
Во век не смоется позор,
Они, не ты, пришли к тебе,
Чтоб приручить тебя к ноге,

Что кроме камня и мотыг,
Другим сражаться не привык
Не заслонил свой бедный дом
Ответным ядерным щитом.

За тупость и овечий страх
Не помогал тебе Аллах.
Тех отыщи и накажи,
Кто землю отдал за гроши,

Чужое не преодолимо,
Чужую песню не споешь,
Чужое солнце светит мимо,
Чужое сердце не проймешь.


Политические стихи.

Путин с нами говорил.

Путин с нами говорил
О делах житейских,
Сам себя переводил,
Как на арамейский.

И, наверно, тоже ждал,
Как Христос, поклонов,
И ретивых охлаждал
Логикой законов.

Государственный ликбез,
Заодно - разрядка,
Очевидности прогресс,
Торжество порядка.

Никаких особых фраз,
Лозунгов и тостов,
Как-нибудь на этот раз
Разойдемся просто.

Всем давно уже и так
В сущности понятно,
Он - начальник, я - дурак,
Но звонить приятно.

Он - элита, ты - народ,
Жаждущий чего-то,
Справедливости и квот,
А тебе - отчеты.

Эту к телу не пришьешь,
Как в боях награды,
Для тебя святая ложь,
Лучше всякой правды.

Стихи о себе.

Я многое теперь уже не смею.

Все реже пользуюсь помадой,
Косметика мне больше не нужна,
Как хорошо, что мне уже не надо,
И никому я больше не должна.

Какой серьезный возраст наступает,
Традиции, обдуманность, расчет,
А времени привычно не хватает
На то, чтобы все сделать хорошо.

Так получилось, что одна решаю,
Одна кручусь, как белка в колесе,
И как-то неожиданно ветшаю,
Меняясь кардинально и совсем.

Я просто стала чуточку умнее,
Чтобы понять ненужную игру,
Но многое теперь уже не смею,
Хотя, все еще кажется, могу.


Снайпер.

Сквозь линзы снайперской винтовки,
Тобой протиснутой в проем,
Ты видишь цель свою в итоге,
Не понимая, кто же он.

Прикрытый трупами охраны,
Вошел в винтовочный квадрат,
Еще слышно его дыханье,
От ветра волосы шалят.

Не наказание, не зависть,
Не список безымянных жертв,
Но холодок, что кто-то сзади,
С тобой расправился уже.


Гендерное.

Так получилось, что литература
Мужской и женской значится уже,
Мужская под прикрытием гламура,
А женская - открыто, неглиже.

Мужчина пишет от избытка счастья,
А женщина берется за перо,
Не став реализованной отчасти
В семье, не оценившей дар её.

Нет метафизики абстракций,
Нет философских антиномий,
На романтической реакции
Весь опыт жизненный построен,

На красоте недостижимости
Вполне реальных категорий,
До идеала ей не вырасти,
Но оставаться надо гордой.


Время признаться.

Дружбой назвать, это было б не точно,
Сила привычки, еще не враги,
Но благодарностью полнятся строчки,
Время признаться, время платить.

Время, когда, не успев попрощаться,
Кто-то из нас исчезал навсегда,
Объединенные чьим-то несчастьем,
Собственный век не могли угадать.

Мирно общаясь, скрывать неприязнь,
Просто молчать в череде новостей,
Чем-то был каждый другому обязан,
Даже не лично кому-нибудь, всем.

Осознавать и гордиться свободой
Наших, еще не утраченных чувств,
Но вспоминать озабоченно годы,
Веря, что все будет нам по плечу.

Здесь утверждались стихийно законы,
Счеты порой удавалось сводить
И выставлять чересчур непокорных,
Были любимчики, были свои,

Существовала система отсрочек,
С дальним прицелом поступков цена,
Карты судьбы непроявленный почерк,
Гнев и усталость прощать без конца.


Я дрова рубила для костра.

Я дрова рубила для костра,
Топором, промокшие поленья,
Чтобы поработать и устать,
Чтобы в чем-то обрести забвенье.

Кто-то мне науку преподал,
Научил искусству не простому,
Но огонь непознанностью тайн
Почему-то все со мною спорил.

В чем-то мы похожи были с ним,
Оба мы рвались из заточенья,
Где горят и не сгорают сны,
Как в костре промокшие поленья.

В чем-то мы похожи были с ним,
Я в себе свое гасила пламя,
И сжигала из последних сил
Ставшую свидетельницей память.

Я дрова рубила для костра,
Занося топор над головою,
Только тлела там уже сама,
Как дрова, нарубленные мною.


Мне к молчанью не привыкнуть

Мне к молчанью не привыкнуть,
Пробирает мозги жуть,
Подожди, хотелось крикнуть,
Я ведь тоже ухожу.

Ты пойдешь по коридору,
Номерок отдашь вахтеру,
Молча плащ наденешь синий,
Ах, какой ты в нем красивый!

Подожди, сейчас я, быстро,
Догоню тебя у входа,
Ночь из белого батиста,
Мы с тобою - пароходы.

Превращусь в колдунью, фею,
Уведу в волшебный замок,
Нет, наверно не успею,
Не пойду, останусь в зале.


Времени нет на рефлексию

Времени нет на рефлексию,
Учимся, рано встаем,
Форумы, слушанья, лекции,
Все, что сдается в наем,

Все, за что платят наличными,
Прибыль, проценты, счета,
Просто работа обычная,
Точно сказать, нищета.

Времени нет, чтоб осмыслить
Критикой замкнутый круг,
Выскочишь, будешь освистан,
Проще сказать, не поймут.

Кто же тогда взбаламутит
Воду в стакане таком,
Жертвой на празднике будет,
Чтоб не прослыть дураком.


А потому, что берег этот снится

Нет, не потому приходим мы сюда,
Что дома нам от скуки не сидится,
А потому, что берег этот снится,
И тянет нас балтийская вода,

А потому в который раз ещё
Хотим коснуться северной природы,
Подставить ветру огрубелость щек,
И слиться со стихией непогоды.

Предугадать капризы низких туч,
Туманом моросящим обдающих,
И видеть терпеливо ждущих,
Когда блеснет пугливый солнца луч.

Когда ж залив притихнет и уймется,
Пригретый ласками недолгого тепла,
Омытый берег чайкой улыбнется,
Далекий парус в бухту торопя.



Я к сыну поеду. он служит на севере

Я к сыну поеду, он служит на Севере,
Где снегом и звездами небо усеяно,
Где ночь по полгода стоит, не светает,
Где Русь ледниковая спит, замерзает.

И гонят вагонами души солдатские
В пустые казармы, в условия адские,
И долгом высоким кошмар прикрывают,
И тут же героев своих забывают.

Да будет ли правда в нашем отчестве,
Оставят ли нас заблужденья и нечисти,
Когда это грянет, когда это будет,
Кто Русь ледниковую снова разбудит.


День, который завтра не найду.

К вечеру на кухне за кефиром,
Осознав прожитый в спешке день,
Ощутишь за рамками эфира
Пустоту бессмысленных потерь,

Всё уходит в память безвозвратно,
Где-то там всплывая иногда
Разделенным без остатка кратным
На недели, месяцы, года,

А пока обязана немногим,
Перед сном ещё раз проживу
День без опасенья и тревоги,
День, который завтра не найд


Я прорасту

Я прорасту травой зеленой
И каждой клеткой просочусь
Сквозь толщу насыпи слоёной,
Сквозь тяжесть омертвевших чувств,

Чтобы листвой былинок ломких
Смягчить рассохшийся пустырь,
В сентиментальности негромкой
И в ощущениях простых,

Чтоб от порывов содрогнуться,
Сгибаясь, мокнуть под дождём,
Или в букетик приглянуться
Невзрачным реденьким хвощом.


Я еще на подвиги способна

Я ещё на подвиги способна,
Чтобы встать с постели не ленясь,
И убрать ворчливо и беззлобно
Безразличья собственную грязь,

Разобрать тряпичные завалы
И,хотя расстаться тяжело,
Отнести кому-нибудь в подарок
Ставшее ненужным барахло.

Я могу себе поставить целью
Никому сегодня не звонить,
Заслониться тишиной бесценной,
От вопросов тягостной возни.

Я ещё способна на неделе
С рюкзаком уехать на залив,
И пешком по берегу балдея,
Наслаждаться красками зари.

Земля моя, ты снишься мне

Земля моя, ты снишься мне,
Клочок безмолвных соток,
Взрастивший тех, кого уж нет,
Теперь грустит и сохнет,

Какая тягостная связь,
Чем дальше, тем сильнее,
Из детства в старость прорвалась
И ностальгию сеет.

Я обязательно приду,
И ты шаги услышишь,
И каждой веточкой в саду
В ответ мне заколышешь.

Я дрова рубила для костра

Я дрова рубила для костра,
Топором, промокшие поленья,
Чтобы поработать и устать,
Чтобы в чем-то обрести забвенье.

Кто-то мне науку преподал,
Научил искусству не простому,
Но огонь труды мои сжигал
И просил свободы и простора,

В чем-то мы похожи были с ним,
Оба мы рвались из заточенья,
Где горят и не сгорают сны,
Как в костре промокшие поленья.

В чем-то мы похожи были с ним,
Я в себе своё гасила пламя,
И сжигала из последних сил
Ставшую свидетельницей память.

Я дрова рубила для костра,
Занося топор над головою,
И горела в нем уже сама,
Как дрова, нарубленные мною.

Может быть немного грустно

Может быть немного грустно
Будет всем нам в этот день,
Просочится в тостах устных
Сожалений злая тень

О пустых, ушедших веснах,
О несбывшихся мечтах,
Время всё решает просто,
Отмеряя нам полста

На борьбу, любовь и нежность,
Закаляя в испытаньях,
Отдаляя неизбежность
Огорчений и страданий,

С материнскою заботой
Отводя судьбы капризы,
И не требуя отчетов
О растраченности жизни.

Но приходит день итогов,
Осмысления побед,
Мы в судилище нестрогом
Тормозим колес разбег,

И в оставшихся мгновеньях,
Ни хороших, ни плохих,
Прячем молча, без волненья
Седину годов своих.

Новогоднее

Проводили, встретили,
И опять за старое,
Врезали отметины
В памяти усталой,

И годами-кольцами
Пустоту окутали,
Снова богомольцы,
Снова на распутье,

И уже не теплится
В уголке надежда,
Чудом не изменится,
Не вернется прежнее,

Да и не хотелось бы,
Чтобы возвращалось,
Окружая стенами
Собственную старость,

Доживем утрачено,
Канем безвозвратно,
За грехи заплачено,
Остальное - завтра

Вранье

Человек сидел со мною рядом,
Говорил со мною человек,
Слушал, соглашался, там, где надо,
Там, где надо, спорил мне в ответ,

Замолкал, и мне казалось,думал,
Возвращаясь каждый раз в своё,
Будто целясь оружейным дулом,
Чтоб взорвать ещё одно враньё,

Мы друг другу даже помогали,
Погружаясь в легковерность фраз,
Вместо правды, вывод предлагали,
И советы вместо, всякий раз.

Но хотелось, вопреки обиде,
Расписавшись памятью чернил,
Знать, кого перед собою видел,
С кем, не раскрываясь, говорил.
Автор: Жанна Жукова на 11:19

Я сегодня увидела старост

Я сегодня увидела старость,
Не такой, как положено быть:
Уваженья заслуженный статус,
И накопленной мудрости нить,

Я и раньше их видела часто,
Одиноких, глухих стариков,
Но спешила пройти безучастно,
Мне до них было так далеко,

А теперь как-то сразу, внезапно
Мир вокруг поседел, подобрел,
Задышал и беззубо и затхло,
Неумело вверяясь судьбе,

Понимая, что жизнь уходит,
Но усвоив по-своему суть,
Старушонка румянец наводит,
Поправляет увядшую грудь,

Говорят, из ума выжавает,
Остается всесильный инстинкт,
Он подобных в одно собирает,
И за время позорное мстит.

Не обижайся, мама.

Не обижайся, мама, говорят,
А сами ведают ли, что творят,
Когда приходят на ночлег,
Как в тот спасительный Ковчег.

Обиды, их не превозмочь,
В бессонице проходит ночь,
И всё страшнее во сто крат,
И бред, и выкрики, и мат,

Боюсь, боюсь, что не смирюсь,
И властно, гордо поднимусь,
Навстречу пьяному дерьму,
И тихи-тихо прокляну.

Не омрачайте кратких дней,
Вам плохо, матери больней,
Таков у любящих удел,
Но есть черта, но есть предел.

Я становлюсь от имени сильней

Я сохранюсь в фамилии любой,
Мне дорога она не содержанием,
Я выпрямлюсь,а был всегда кривой,
Согнусь от постоянного дрожания,

Но дорога она историей моей,
И памятью отцов моих и дедов,
Я становлюсь от имени сильней,
И отвергаю непристойный жребий!


Венки зеленой хвои

Венки зеленой хвои
Несу к стопам могил,
Здесь юность упокоил,
И тех, кого любил,

Надежде, что украли,
И памятник тоске,
Здесь детство отдыхает
В весеннем цветнике,

Здесь песня замолчала,
И танца замер стук,
Разбита воли чаша,
И не найти мечту,

И вера тут склонилась,
Не пряча слезный стыд,
Над нераскрытой книгой,
Над урной чистоты.

Секс с пустышкой

Принимаю поздравления,
Всё по-мартовски звучит,
Презентация весенняя,
Очень радостный почин,

Приодеться как-то хочется,
Наготовить, пусть едят,
И с подругами бессрочными
Выпить рюмку, за себя,

Разогреться от волнения,
От внимания вокруг,
В эту значимость поверив,
Что действительно не врут,

И, весною колобродя,
Без каких-либо причин,
Уступая лишь природе,
Посмотреть в глаза мужчин,

И в угоду женской дате,
И нахальствующей лжи,
На мгновение отдаться,
Секс с пустышкой отложив

О себялюбии.

Есть себялюбие пустых,
Чужими мыслями наполнить
Себя, и тут же подарить их,
Не утруждаясь,чтобы помнить,

Есть себялюбие больных,
В ком алчность с голодом похожи,
Чужое красть, есть за двоих,
И всё хотеть,что только можно,

Есть себялюбие простых,
Сыты собой, и не голодны,
И большей ценности для них
На свете нет, кроме свободы

Мне говорят, душа бессмертна.

Мне говорят, душа бессмертна,
Вначале старится душа,
А с ней твоё больное сердце,
Давно уставшее прощать,

И постепенно шаг за шагом
Теряешь остроту ума,
К себе отеческая жалость
Не учит гордо умирать,

Одни уходят слишком рано,
Другие всё ещё живут,
Но как бы вовремя на старость
Накинуть времени хомут,

В таком замедленном прощанье,
И всетерпимости к другим,
Терзаем близких мы нещадно
Существованием своим,

Беззубость истиной не вправе
Ни наслаждаться, ни владеть,
И даже трусость не избавит
От страха ненавидеть смерть,

Она как вор к тебе крадется,
И усмирит, как победитель,
Прогнившей немощи уродства
Готовит мрачную обитель,

Не меч в бою, змеиным жалом
Разит никчемную бесцельность,
И молчаливо провожает
Без восхвалений и расценок.

Диалог.

Вот и стемнело, ловлю себя мыслью,
Кому-то и что-то всегда говорить,
Слова повторяю для роли артиста,
Ношу на лице несмываемый грим.

Мы ищем себе собеседников дома,
Всегда разговор постоянный с собой,
Нетрудно найти оппонентов у бога,
Шкафу подмигнуть в отчужденности злой,

Два мира,сближаясь, готовы отречься,
И тут же, замены не видя другой,
Творят для общения идолов вечных,
Иллюзий своих воссоздав диалог.

Ночные рельефы сгустившихся зданий
Охотно со всеми идут на контакт,
Вопрос отношений открытостью задан,
А сможем ли мы замолчать? Никогда.
Автор: Жанна Жукова на 1:03

Что толку мне тебя учить.

Нет в сердце зависти, поверь,
Когда для всех известный,
Мне кто-то ставится в пример
Великодушным жестом,

Ты слишком мал, чтоб я вошел,
И мелок, чтобы слышать,
Ты сам себя назвал вождем,
Болезненности прыщик,

В твоем курятнике я вор,
Я не сержусь, я вежлив,
Зачем мне кладбище ветров,
Свободно дувших прежде,

Не надо почестей, сними
Похвал венок терновый,
Я слишком прям, чтобы свои
Отдать раздумья скромным,

Ты что-то хочешь получить,
Одной ступенькой выше,
Но недотянутся лучи
К твоей бетонной нише,

Плохой актер,но вечный лжец,
Ты даже не мужчина,
Забыл в обабленной возне,
Что ей нужна защита,

А ты служака, лицемер,
Ты счастлив счастьем мухи,
Её жужжаньем на стекле
У форточки раздутой,

Ну что ещё, хитер, труслив,
И конформист заразный,
Богат посредственностью сил,
И опасеньем развит,

Что толку мне тебя учить,
Желай, люби, не можешь,
Травой засохшей не торчи
На пустыре ничтожеств,

Здесь не вода нужна тебе,
А смерть подобно грому,
Чтоб сжечь отжившее в огне
И дать простор другому.

Игра. Песня.

Я поняла твою игру,
Я поняла,
И я тебе в ней помогу,
Любовь не зла.
Когда от женщины одной
Идешь к другой,
То рисковать, увы,
Приходиться собой.

Я вознесу тебя,
Как ты меня вознес,
На пьедестал из темноты,
И морем роз,
Когда кого-то ищем мы,
Пришла беда,
Застывшей памятью зимы
И сердцем льда.

Я разведу
Костер любви на берегу,
Чтобы согреть и растопить
Твою беду,
Найду огонь твоей души
В застенках лжи,
А если, нет, тогда скажи,
Зачем же жить.


Записные книжки.

Записные книжки телефонов,
Адреса знакомых, незнакомых,
Пробегаю желтые страницы,
Может быть, когда и пригодится.

Может быть, когда-нибудь присяду,
Отогнав назойливость проблем,
Наберу случайную плеяду,
Устранив для памяти пробел,

И от А до Я, по каждой строчке
Длинных списков телефонных лиц
Я проверю имена на прочность,
На надежность родственных границ,

Чтобы снова в чем-то убедиться,
Успокоясь на десяток лет,
Телефоны могут пригодиться,
А друзей как не было, и нет.


Все готово.

Все готово, и деньги, и саван.
Настоящая жизнь начинается,
Когда все подготовил к тому,
Чтоб уйти, как оно называтся,
В мир, неведомый никому.

Вопреки ожиданию смерти,
Ты встаешь и живешь каждый день,
Не заботясь о письмах в конверте,
Что таил столько лет от детей.

Не боишься, что им не по вкусу,
С непривычки придется платить
За квартиру, за воду, за мусор,
И стирать, и стоять у плиты.

Вызывать мастеров для ремонта,
И открытки родным посылать,
И с уже приготовленным фото
Образец некролога искать.

Все готово: и деньги, и саван,
И на кладбище место купил,
И цветочную знаешь рассаду,
И слова на плите сочинил.

И - живи! Наслаждайся природой,
Без оглядки, что что-то не так,
Вспоминая ушедшие годы,
И довольный, что есть результат.


Был ли.

Спать еще рано, хожу,
Что-то пытаюсь писать,
Ночь, одиночество, жуть,
Где-то слышны голоса.

Вроде мороз небольшой,
Тонкие корочки льда,
Снег на закате прошел,
Розовый цвет раскидал.

Вдоль побережья - песок,
Мокрый, декабрьский пляж,
Был ли, расстаял, как сон,
Августа теплый мираж.

Был ли горячий июль?
Волн колыбельная лень
Память тревожит мою
В зимней простуженной мгле.

Где-то слышны голоса,
Летних восторженных встреч,
Я закрываю глаза,
Хочется что-то прилечь.

Был ли тот день молодой,
Силы и легкости шарм,
Страсти и радости зной,
Прежде, чем старость пришла?


Мое сорок пятое.

Мое сорок пятое,
Забыли уже и не ищем,
Войной не запятнанное,
Потерянное на пепелище,

Рожали нас девочки,
Голодной годины хлебнувшие,
Менялись на мелочи,
Победой себя обманувшие,

Росли мы дичками
Пугливые, грязные, тощие,
И детство искали
На пустырях безотцовщины,

Живем-доживаем
Душою все те же подростки,
И тихо прощаем
Жестокой поры отголоски.


Далекая казахская провинция.

Далекая казахская провинция,
Что помню о тебе, вершины гор,
Как фараонов вечные гробницы,
Кто выше, продолжают спор,

Красивая земля, особенно весною,
Так буйно, вдохновенно зелена,
От бурь песчаных, суховеев знойных
Лишь кротостью своей защищена.

Подножья гор застроены домами.
Где крыши, да столбы, да тополя,
Простор полей, возделанных руками,
И степь с дыханьем быстрого коня,

Любила я по-женски обостренно
Романтику предутренних долин,
Кочевный дух никем не покоренных,
И теплых юрт отечественный дым.

Сегодня я прекрасно понимаю,
Что навсегда останусь я в долгу
Перед моим таким же диким краем,
И Родины другой я не найду.



Привет вам, привет.

Я тут в Петербурге смотрю телевизор,
И дальше, чем в Репино, не выезжаю,
Но очень хочу пообщаться с Парижем,
Пока окончательно не обнищаю.

Я раньше мечтала отправиться странствовать,
Себя ограничив работой простой,
Посуду помыть у камней Ниагарского,
Пройтись к пирамидам Хеопса с метлой.

Привет вам, привет, австралийские кролики,
Бонзай, монастырский угрюмый Тибет,
Япония, о, там одни трудоголики,
Самсунг, Панасоник, Осако, привет,

Салям и алейкум, Центральная Азия,
Где маки и яблони нежно цветут,
С Европой сложнее, она в эвтаназии,
Пока россияне ее не встряхнут.

Так и состарилась, с места не сдвинувшись,
Что-то свое на песке, в облаках,
В стаю последнюю врезаться клинышком,
И улететь от всего навсегда.


Полет амбициозности и шика.

Как хорошо вдохнуть двери балконной
Желанный холодок телодвижений
С уверенностью правоты законной,
В защите от любых вторжений,

Воды согреть для чая родниковой,
Трав заварить, смакуя аромат,
С яичницей нежирного бекона
Прочесть столбцы газетных передряг,

Одежды ощутить уютное скольжение,
Лифт скоростной сверкает в зеркалах,
Смириться с непривычным отражением,
Ключи, мобильник, сумочка в руках.

Руля коснуться собственной машины,
По собственной дороге в никуда,
Полет амбициозности и шика,
И беззаботности счастливая звезда.

Откроют дверцу, все уже готово,
Овации, ковры и журналисты,
Ты ничего не сделаешь другого,
Остановиться, чтобы поразмыслить,

Зачем ты здесь, и кто они тебе,
И что хотят, восторгами пронзая,
Всего лишь протокол и трафарет,
И зависти открытое признание.

Пришла весна...

Пришла весна, которая по счету,
Светлее дни и солнышко теплей,
И снова мы как будто не причем тут,
Ничем вообще не связанные с ней.

Как будто мы, отвыкшие от ласки,
Все где-то там, и всё издалека,
С какой-то отчужденностью неясной
Не хочется в бесцельности взлетать.

Не очень-то с надеждами везло нам,
Мечты исчезли в памяти пустой,
В сменяемой сумятице сезонов,
На пепле у заброшенных костров.

С таким оцепенелым равнодушием,
И с этой заторможенностью злой,
Не видя для себя чего-то лучшего,
Никак не распрощаемся с зимой.


Не сон ли.

Не сон ли, я кому-то нравлюсь,
Допустим, в скобках, просто так,
Вдруг стать причиной жестких правил,
За даму опустить пятак.

Сойти с автобуса помочь ей,
Беседой легкой оживить
Еще такое непорочное
Взаимодействие любви.

Увидеть стыд, и не заметить,
Увидеть ложь, но не понять,
И в незначительном ответе
Что-то такое передать.


2000 году.

Извини, что на стол не накрою,
Без гостей, без друзей, без вина,
Лишь тревогой тебя удостою,
Ничего я тебе не должна.

Каждый раз ты врываешься в душу,
То дитя, то жених, то отец,
Не уверенный в том, что не нужен,
Но хвастлив оттого, что ты есть.

Не свяжу ни единой надежды,
Не прощу, не поверю, не дам,
От излишних эмоций удержат
Нечувствительности года.

Но, прикрывшись ненужной игрою,
Я не стану себе вредить,
Позвони, побегу и открою,
И скажу, не спеши уходить.


Завершу.

Завершу свою поэму,
Как обычно, разошлись,
Обоюдно, беспроблемно,
Такова, наверно, жизнь.

Не у всех она такая,
И такая не всегда,
Это я иду по краю,
И другим дарю себя.

Это я всегда прощаю,
Это я всегда люблю,
Это я всегда спасаю
И погибнуть не даю.

Мне себя не переделать,
Одинокая, как столб,
Остолбительная дева
На отстолбнике пустом.

Мазохистское упрямство
На распутье, и назло,
А моя дорога - прямо,
Без зигзагов и узлов.


Океан.

В океане слов ты нашел стихи
И принес их мне, приоткрыв себя,
Я читаю в них о тебе, прости,
То, что понял ты, я хочу понять.

В океане лиц я тебя нашла,
Уловив едва чуть заметный след,
В тесноте тревог, где живет душа,
Чтобы код любви ей послать в ответ.

В океане тьмы заалела нить
Наших добрых глаз, наших теплых рук,
Значит, можно плыть, значит, надо жить,
Даже если темно вокруг.


Постижение.

Я учусь у тебя молчанью,
Когда слов наплывающий холод
Превращает мечту в отчаянье,
Немоту - в нависающий млот.

Я учусь у тебя терпенью
Забывать, забывая время,
И терять, не твердя о потерянном,
Убеждать, ни во что не веря.

Я учу тебя откровенью,
Обжигающему, как пламя,
Я учу тебя совпаденью
Между чувствами и словами,

Чтобы глаз твоих излученье,
Вырываясь из заточенья,
Оборачивалось восхожденьем
К нескончаемому постиженью!



Но без тебя.

Ты мне сказал тогда, пиши,
И дал напутствие поэту,
Как будто ты давно решил
Оставить чувства без ответа,

Как будто ты искал слова,
А находил одни призывы,
Как будто рано открывать
Еще неясные порывы.

И я поверила, стихам,
Им отдавалось предпочтенье,
Но без тебя пустым был храм,
И не являлось вдохновенье.

Поэт не может не любить,
Горячей рифмой ощущая
Бессмысленность сердечных битв,
Но трусам бегства не прощая.


Игра. Песня.

Я поняла твою игру,
Я поняла,
И я тебе в ней помогу,
Любовь не зла.
Когда от женщины одной
Идешь к другой,
То рисковать, увы,
Приходиться собой.

Я вознесу тебя,
Как ты меня вознес,
На пьедестал из темноты,
И морем роз,
Когда кого-то ищем мы,
Пришла беда,
Застывшей памятью зимы
И сердцем льда.

Я разведу
Костер любви на берегу,
Чтобы согреть и растопить
Твою беду,
Найду огонь твоей души
В застенках лжи,
А если, нет, тогда скажи,
Зачем же жить.


Перекресток.

Снег крутил на перекрестке,
В ворот куталась зима,
Полночь маленького роста
Траспорт едущий ждала.

И пургою занесенный
Переход уже молчал,
Светофор глазами сонно
Еле-еле отвечал.

Как же ты, моя родная,
Очутилась здесь одна,
От кого-то убегая,
Задержалась допоздна,

Не смогла договориться,
Дверью хлопнула, ушла,
Чтобы все, что не случится,
Независимо решать.

Ты стояла, он подъехал,
Дверцу тихо приоткрыл,
И холодный вихрь снега
За колесами крутил.


Не веришь.

Не веришь, что тебя любила,
Не веришь, что могла любить,
Мне и самой не верится, что было,
И как могло такое и не быть.

Как говорится, спала пелена,
Я вижу все свои грехи и плюсы,
О боже, что тогда плела,
И как ты мог тогда такое слушать!

Язык, увы, и вправду без костей,
И разум женщин редко посещает,
Придя же, мстит, но только лишь затем,
Что сам себя воздвигнув, умервщляет.



Нерешительность.

Мне любить мешает возраст,
Не усталость, не морщины,
А стыдливость тайной просьбы
Стать желанной для мужчины.

Мне любить мешает тяжесть
Лет минувших за плечами,
Ты поверь мне, я все та же,
С теми давними мечтами.

Это годы ожиданий
Нерешительности нашей,
Это вечность между нами
Вдвое делает нас старше.

Я, конечно, не унижусь,
На колени ты не встанешь,
Обратим шутя в капризы
Легкомысленную старость,

Позвони случайно в праздник,
Гостем объявись нежданным,
Ближе, нет, честнее разве,
И добрей друг к другу станем.


Боюсь.

Нарушил все мое блаженство,
Приду ищу тебя повсюду,
Невыразительного жеста
Боюсь, не перебить б посуду.

Вот ты войдешь,
Случайно встречу,
Смежимся взглядом, натолкнусь,
Иль пробегу и не замечу,
Не улыбнусь, не обернусь,

И ты подумаешь - невежа,
Бог знает, что еще придет
Тебе на ум, и все что прежде
Меж нами было, пропадет.


Нынче март.

Нынче март скупой и непогожий,
В душу ранью мартовской не лезь,
Знаю, ты совсем, совсем хороший,
Ты кристальный весь.

Только что-то злится непогода,
Вьюжит не весенним, не земным,
Застывает, леденеет гордость,
И ничем ее не заменить.


Прости.

Я знаю, ты помнишь и лес, и палатку,
И сонную прелесть реки,
Я нежность твою принимала, как плату
За то, что мы так далеки.

И ласк тех обычных огромную тяжесть
Несу до сих пор, как вчера,
Ты изменился, улыбка все та же,
Да те же стоят вечера.

Себя ты клянешь за минутную слабость,
Стыдишься своей простоты,
Увлекся какой-то стареющей бабой,
А я виновата, прости.

Прости, что тебе показалось,
То были березки стройны,
Не я, а русалка купалась
В серебряных струях луны.

Прости, что родник не зарыли,
И спуск к нему темен и крут,
И лодку случайно забыли.
И долго за ней не придут.

Прости, что пластинку крутили,
На танцах, немодный фокстрот,
Над нами тогда пошутили,
Но шуткой, что помню весь год.


Ты не придешь.

Ты не придешь, тебя я не увижу,
Мне будет грустно целый день одной,
А день сегодня будто чем обижен,
Вот-вот заплачет скукой дождевой.

Я буду думать, памятью тревожа
Ушедших дней прощальное тепло,
Сосновый лес и странную возможность
Уйти в себя от общества, от слов.

Купанье, лодка на озерной глади,
И тихий свет глубокой тишины,
Твое весло с метафорами ладит,
И разум с сердцем ладить бы должны,

Но что-то есть иное между ними,
Задумчивость, тревога, нерешенность,
Быть может, сами по себе они иные,
Кто знает истину, тот знает обнаженной.

Но есть ли смысл в этих откровеньях,
И что нам в исповедях, тонущих во тьме,
Я просто помню наше воскресенье,
Ты, если можешь, помни обо мне.


Корни.

Ты все поймешь, как только тронешь
Озноб моих горячих рук,
Откроешь тайну страстных мук
В моей расслабленной ладони.

Увидишь губ зовущий смех
И глаз такое удивленье,
Что улетучатся сомненья,
Я жажду сладостных утех!

Веди, послушна и покорна,
Сдаюсь, ты наконец-то прав,
Сильнее всех духовных трав
Биологические корни.

Пусть век проблемами кричит,
Пусть войны миру угрожают,
А я хочу, чтоб мы лежали
Вот так, в объятиях ночи.

У ног пусть ангелы поют,
И голубки у изголовья,
И бесконечною любовью
Хвалу природе воздают!


Почему.

Ты умеешь любить,
И наверно огромно и нежно,
И наверно по-царски,
Катая любовниц в карете,
И наверно по-русски, возвышенно и мятежно,
Почему только мне
Посчастливилось это заметить?

Ты прости, если что-то
Невпопад я сказала,
И обидела, вовсе
Не желая обидеть,
Ты умеешь прощать,
И об этом я знала,
Растворюсь в доброте твоей,
Словно капля в лавине.

Научусь доброте твоей
Для тебя, захочу
Быть такой же, как ты,
И любимой, и нужной,
Почему только мне
Это зарево чувств,
Это сгусток души
Нескончаемо голову кружит?


Спасибо.

Я хочу сказать тебе спасибо
За твои веселые глаза,
В них и доброта твоя, и сила,
Не благодарить мне их нельзя.

Ты без маски, весь ты на ладони,
Хмур иль добр, знаю, почему,
Скуп в рассказах о себе, о доме,
Но и я допросов не чиню.

Мне милы порой твои ошибки,
И на них обиду не храню,
Лишь одной достаточно улыбки,
Чтоб опять увериться - люблю.

Босоногих стайки - по апрелю,
В маках, в сказках, в синяках крутых,
Ты - из сказки, бесконечно верю
В красоту несбывшейся мечты.


Бежать.

Как бы ты меня не убеждал,
Что не любишь, что нашел другую,
Что из писем строчки не читал,
Не любить, не помнить не могу я.

Рассудаю ежечасно, ежедневно,
Не нужна, случайность, эпизод,
Только где-то в закоулке нервном
Теплится микронное, придет.

Как бы мне поверить в эту малость,
Усомниться в правоте твоей,
Но, пожалуй, легче бы не стало,
Если бы не стало тяжелей.

Как хочу тебя возненавидеть,
И бежать, бежать, бежать скорей.
От тоски, от одиночества, обиды,
От нечеловечности твоей.


Парус.

Обещала себе, обещала друзьям,
Что когда-нибудь, бренность земную отбросив,
Я в красивых стихах поднимусь к небесам,
Чтобы вечность вдохнуть в прибалтийскую осень.

Уходило тепло сквозь холодный песок,
Догорал утомленный, обугленный август,
На пустом берегу, распластавшийся сох
Одинокий, мятежный, кем-то брошенный парус.

Он уже не мечтал раствориться вдали
И сразиться с волной, восходящей над ним,
Он лежал, созерцая осенние дни,
Словно понял, что счастья ему не найти.

Я, в красивый наряд облачась, подошла,
Полыхнула густой киноварью рябин,
И огнем золотого дождя обожгла,
И шепнула ему, ты теперь не один.

И наполнился парус любви дуновеньем,
И скользнул по волнам, трепеща и играя,
Наслаждась последним свои воскресеньем,
И все дальше и дальше от меня убегая.

На пустом берегу, на холодном ветру
Я осталась одна и обугленный август,
Облетевшей березкой замерзаю и жду
Мой алеющий в море, бунтующий парус.


Космическое.

Виток космической спирали
Помог нам встретиться в пути,
По одиночке мы искали
Того, что вместе не найти.

На разных, сплющенных орбитах
Носило нас по кольцевой,
Но доставалось все в избытке
Тебе, идущему за мной.

Ты, богом избранный изгнанник,
Взрывал слепую колею,
И достигал, не постигая
Огонь созвездий на краю.

А я мерцала отрешенно,
Стараясь скорость не терять,
Чтоб не отстать, не быть сожженной,
И чтобы снова встречи ждать.


Дом.

Я долго строила наш дом,
Из листьев и песка, из веточек рябины,
Скрепляла стены ветром и дождем,
И нежностью осенней паутины.

Из снега получались купола,
А льдинки луж торчали вместо стекол,
И свет берез сочился до утра
Сквозь мартовский, еще холодный шепот.

Весной цветами украшала дом,
А летом птицы в гости прилетали,
И песнями все будоража в нем,
В венок любви стихи мои сплетали.

Мой дом тогда стоял на берегу,
У кромки волны, пенясь, набегали,
И предлагали вовсе не игру,
Они мою судьбу предугадали.

Пришла волна и смыла этот дом,
И с морем щепки весело деля,
Сказала мне, там не было его,
Ты строила одна.


Я однажды приду.

Я однажды приду
На холодный, заброшенный берег,
И тебя не увижу
На песке у знакомых берез,
Я еще не пойму,
Я еще не представлю потерю,
Посижу и решу,
Что наверно попозже придешь.

А когда оборвется
Нить последней надежды,
И внутри затрубит,
Оглашая рыданьями, рог,
Ты шагнешь мне навстречу,
Освещаемый солнцем, как прежде,
Одинокий и сильный,
Никем не разгаданный бог.

И теперь уже нет
Ничего для тебя невозможного,
С нами все, что скрывалось
И тлело так долго в мечтах,
Нежеланные тени
Еще неушедшего прошлого
Исчезают, в твоих
Растворяясь горячих лучах.

Я приду, чтоб согреться
В объятьях твоих несгораемых,
Ты всегда меня ждал,
И теперь, как тогда, меня ждешь,
В этих звуках мяча,
И восторженных криках играющих,
Освещаемый солнцем,
И солнцу навстречу идешь.


Опять сначала?

Опять сначала? Нет, теперь уж - все,
Когда-то, где-то надо ставить точку,
И раз и навсегда понять, что не везет,
Ни за наличные и ни в рассрочку.

Да, тудно отвыкать от чувств, от слов,
И забывать нюансы и мгновенья,
Но, знай, что не было такого ничего,
Что можно вспоминать без сожаленья.

Какая расточительность годов!
Какая сила в маленькой надежде!
Инерционность, суматоха слов,
И просто - бытовая неизбежность.

Но каждый раз, сжигая все мосты,
Казалось бы, себя на гибель обрекая,
Я достигаю новой высоты,
Ни в чем и никогда других не упрекая!


Вспоминай меня, вспоминай.

На исходе двухтысячный год,
Мир устал от тревог и брожений,
Ты устал от тревог и забот,
Но я знаю, зовут тебя Женей.

У тебя голубые глаза,
Чуть с припухлостью детские губы,
Ты сказал, что теперь мы друзья,
Ну а вдруг мы случайно полюбим?

Ну а вдруг, подхватив удила,
Понесемся в упряжке желаний,
Первой быть я тогда не смогла,
Несмотря на обвал обожаний.

И конечно, я помню звонок,
Дань какой-то торжественной дате,
И ты тоже первым не смог,
Не посмел, не решился, не кстати.

А теперь ты уехал в Китай,
А вернешься, другое столетье,
Вспоминай меня. вспоминай
Мелким почерком на конверте.


Только чуда по-прежнему хочется.

Я хочу, чтоб свершилось чудо.
Чтобы ты в новогоднюю ночь
Вдруг явился ко мне ниоткуда,
Наконец-то желая помочь.

Ты ушел тогда непонятно,
Заторможенный чем-то странным,
Перепуганный многократно
Продолжительностью романной.

Но теперь все уже закончилось,
Испытанья мои и трудности,
Только чуда по-прежнему хочется,
В застоявшейся этой мудрости.

Превратиться из Золушки в фею,
Улыбнуться тебе в реверансе,
И шагнуть, от восторга хмелея,
В нашем первом, единственном вальсе.

Нам романтики не хватило,
Продержаться для чувств высоких,
И любовь за себя отомстила,
Нам, надломленным, одиноким.

Знаешь, я тебя понимаю,
Но прощаться с тобой не буду,
Об одном тебя умоляю,
Приезжай, подари мне чудо.

Ранние стихи.

Мне страшно тишины

Мне страшно тишины,хотя о ней мечтаю,
Её зову в сумбурном шуме дня,
Она придет, и я уже страдаю,
Мучителей в пространстве не найдя.

Боимся мы хотя бы на мгновенье
Наедине остаться с пустотой,
И не спешим жестокие гоненья
Менять на преждевременный покой.

Ни о чем жалеть не буду

Ни о чем жалеть не буду,
Если уж не повезло,
Если завтра в щепок груду
Разобьет прибой весло,

И моей пустынной буре
Нужен будет рулевой,
Никого просить не буду,
Поверну назад домой.

Ну а если легким бризом
Океан простор откроет,
И моей судьбы капризы
Вознесут меня в герои,

Телефонной славы гуда
Не услышат лишь акулы,
Я жалеть наверно буду,
Что назад не повернула.

Боль в висках

Боль в висках, опять мигрень,
Зима, волынка дома,
Вдруг почему-то умереть
Мне кажется знакомым.

Развей недуг, зима, развей,
Вскружи мне счастьем голову,
В мороз, в метель меня раздень,
Веди по снегу голую,

Пусть в кровь колени изодрав,
Я упаду в немыслии,
Дари мне звёзды изо льда,
Вплетай в косицы бисер,

Кричи мне звоном бубенцов,
И ржаньем ошалело,
Ну чтобы я в конце концов
О жизни пожалела.

Бремя любви

Говорят же, бремя любви,
И,действительно, тяжкая ноша,
И не лечит время, увы,
А сжимает сердце всё больше,

От любви той уже ничего,
Никакого следа не осталось,
Только сердце помнит его,
И к тому же, помнить устало.

Этот дом, этот свет, разговор,
Монументом отчаянья ставший,
До сих пор продолжается спор
Доказательств виновности нашей.


Ты не пришел, а я ждала

Ты не пришел, а я ждала,
Я так упорно ждать умею,
Я начинаю ждать с утра,
И незаметно вечерею,

С утра готовлю одеянье,
Меняю платье и бельё,
Как будто новое свиданье
Есть вознесение моё.

Нищий

Площадь, поздний гастроном
В неоновой вуали,
Стоит, зажатый между строк,
Безумный нищий Валя.

Сегодня деньги у него,
В руках бутылка водки,
А взгляд плевал на торжество,
В асфальт угрюмо воткнут,

На дряблых, высохших щеках
Блудит густой румянец,
Старуха сторонясь прошла,
Она не любит пьяниц,

Костыль свой Валя приподнял,
Он угрожал кому-то,
А ветер жег меня и гнал,
А он смеялся муторно.

Мозг

Мозг похож на отбросов кучи,
На свалку у швейной фабрики,
Я острым концом авторучки
Ищу красивые фантики,

Копаюсь час, ни слова не выудив,
Ворот пальто подниму, холодно,
Очень бережливыми стали люди,
Максимально используют отходы.

В моё осипшее от простуды горло
Проникает необходимая организму желчь,
Барахло, которым набиты головы,
Хорошо бы с керосинчиком поджечь.

Экзамены

Писать стихи, а завтра на экзамен,
Одна из тех плохих моих примет,
Когда я точно знаю, что не знаю,
А вдруг счастливый вытяну билет,

Экзамены, пожалуй, это мелочь,
Итог, черта, традиции, устав,
Но не понять, куда уходит смелость,
Меня на растерзание отдав.

Нет, не боюсь я менторской десницы,
Не стах, а грусть нависли словно плеть,
Я столько лет всё числюсь ученицей,
Когда же мне случится повзрослеть

В музее Маяковского

Что-то в нем капитальном, классическом, мраморном
До того человечье мерещится мне,
Будто оба, страдая сердечными ранами,
Своё право на жизнь уступаем по сходной цене,

Силуэт, и застывшая мимика жеста,
Из угла завертелась магнитная лента,
Я одна у него, не толпою, ни шествием,
Будто оба мы ждали такого момента.

Что написано - ложь, я другого тебя понимала,
Свою музу питала из тех же с горечью блюд,
Если б знал, как твоей биографии мало
Для признаний, восторгов моих, для люблю.

Ты уезжаешь.

Ты уезжаешь,
Мне оставляешь
Письма,
Сны оставляешь,
Сам уезжаешь,
Письма!
Строки, что коды,
Долгие годы,
Письма!
Нет, не пиши мне
Длинные письма,
Слышишь,
Ты увези меня
В город тот зимний,
Слышишь.


Не прогоню.

Не прогоню,
Не рассержусь,
В улыбке горечи не скрою,
И Василисой обернусь,
Веселой, ласковой, простою.

Пальто поймаю на лету,
И помогу распутать узел,
И вновь поставлю на плиту
Давно уж перегретый ужин,

Согрею кофе поутру,
Оставлю денег на похмелье
И в ту лягушечью кору
Запрячусь со своим весельем.


Твои причуды.

Твои причуды-коники
Меня смешат до одури,
Какие там поклонники,
Обшарпанные морды,

А ты спокойный, розовый,
И чуточку растерян,
Глазами, словно розгами
Истерзан и истелен.

И вздохами, и ахами
Обласкан и облапан,
А мне любовь, что - плаха,
Отрублено, и плакать.


Открылась дверь.

Открылась дверь, и снова не ко мне.
Напрасно жду твоих шагов несмелых,
Слепому в горсти не несут камней,
А милостыню брать твою не смею.

Себе и сыну кашу пополам,
Он во дворе нашел себе подружку,
Они в семью играют, в пап и мам,
А кто мою, мою семью нарушил?


Вас нет.

Вас нет, и мне не по себе,
Оторванный кусок и траур поминальный,
Шальные ветры гулом по стене,
А в доме стук и топот комунальный.

Мне, к слову, очень повезло,
Бумага, книги, на дверях задвижка,
Кому-то даже делаю назло,
Он ждал, а я к нему не вышла.

Я просто так, за кухонным столом,
Глаза в глаза с тревогой-невидимкой,
Едим и спим, торопимся, встаем
И по углам сметаем паутинки.


Я была с тобой.

Я была с тобой девчонкой,
Несчастливых десять лет назад отбросив,
Я смеялась ни чему-то, ни о чем-то,
Я смеялась очень много, очень просто.

Осень в диком танце закружила листопадом,
Я разбуженно кружилась вместе с ним,
Не шептала я, не надо, ох, не надо,
А просила, оставай до весны.


Ты не пришел.

Ты не пришел, а я ждала,
Я так упорно ждать умею,
Я начинаю ждать с утра,
И незаметно вечерею.

С утра готовлю одеянье,
Меняю платье и белье,
Как будто новой свиданье
Есть вознесение мое.


Всколыхнулось что-то.

Всколыхнулось что-то давнее
От твоих тяжелых слов,
Те далекие свидания,
Та далекая любовь.

Задрожали теплой влагою
На глазах воспоминания,
И застыли над бумагою
Неоткрытые признания.


Не жди звонка.

Не жди звонка, звонить не буду,
Не думай, чтобы мне сказать,
Помой вчерашнюю посуду
И завались пораньше спать.

Проснись и бодрым, и веселым,
И чай поставить не забудь,
Иди в пальто демисезонном
И отработай как-нибудь.


Не сон ли.

Не сон ли, я кому-то нравлюсь,
Допустим, в скобках, просто так,
Вдруг стать причиной жестких правил,
За даму опустить пятак.

Сойти с автобуса помочь ей,
Беседой легкой оживить
Еще такое непорочное
Взаимодействие любви.

Увидеть стыд, и не заметить,
Увидеть ложь, но не понять,
И в незначительном ответе
Что-то такое передать.


В библиотеке.

Мне к молчанью не привыкнуть,
Пробирает мозги жуть,
Подожди, хотелось крикнуть,
Я ведь тоже ухожу.

Ты пойдешь по коридору,
Номерок отдашь вахтеру,
Молча плащ наденешь синий,
Ах, какой ты в нем красивый!

Подожди, сейчас я, быстро,
Догоню тебя у входа,
Ночь из белого батиста,
Мы с тобою - пароходы.

Превращусь в колдунью, фею,
Уведу в волшебный замок,
Нет, наверно не успею,
Не пойду, останусь в зале.


Перекресток.

Снег крутил на перекрестке,
В ворот куталась зима,
Полночь маленького роста
Траспорт едущий ждала.

И пургою занесенный
Переход уже молчал,
Светофор глазами сонно
Еле-еле отвечал.

Как же ты, моя родная,
Очутилась здесь одна,
От кого-то убегая,
Задержалась допоздна,

Не смогла договориться,
Дверью хлопнула, ушла,
Чтобы все, что не случится,
Независимо решать.

Ты стояла, он подъехал,
Дверцу тихо приоткрыл,
И холодный вихрь снега
За колесами крутил.


Со мной вам было...

Со мной вам было всем легко,
Могли зайти в любую пору,
Хоть давний друг, или никто,
Я всех вас помню.

Не надо было объяснять
Причины странного визита,
И стол готовы, и кровать,
И до утра, и все забыто.

Вы словно беженцы оттуда
В мое убежище покой
Брели искать, и было трудно
Мне мысли не понять простой.

Вы благодарностью не рделись,
И в том же пребывая сне,
Из жаркой суеты постели
В холодный уходили снег.

Чтоб задержаться у калитки,
Махнуть молчанию окна,
Ведь говорят, что счастья слитки
Нам открываются со дна.


Не буду думать.

Не буду думать о тебе, не буду думать,
Не буду вспоминать. запоминать,
И те дороги наши обойду я,
Чтобы друг другу на пути не встать.

Уйду в работу, лекции, зачеты,
И встречи новые, и новые друзья,
Но все недавнее всплывает слишком четко,
И так непросто зачеркнуть, изъять.


Я помню.

Что день, то ветер злой и долгий
Метет в саду опавший лист,
Седые вихри у дороги
Воронкой пыльной поднялись.

Я помню тот апрельский вечер,
Когда холодная заря
Гасила жар недолгой встречи,
А ночь скрывала до утра.

Следы объятий незаконных,
И вкус разбившихся надежд,
И непонятную покорность,
И беззащитности рубеж.

Когда осеннее ненастье
В тревожном сердце не унять,
Я помню, близко было счастье,
Но не смогла его поймать.


Ужин.

Ночь.Телефон и безлюдье,
Улиц испуганный вакуум,
Месяц приносит на блюде
Ужин печальным собакам.

Странности гулкое шествие,
Скрип открываемой двери,
Ты в дедероном шелесте,
С привкусом старой мадеры.


Ты приходишь.

Ты приходишь, потому что знаешь,
Жду тебя, жду одного тебя,
Где-то в полночь тенью ускользаешь,
Не любя.

Я не буду провожать к подъезду,
За прикрытой дверью постою,
Уроню слезу в немую бездну.
Я люблю.

А потом я буду на подушках
Целовать щемящее тепло,
Ты уходишь, потому что нужно,
Для кого?


Дождусь.

Каким-то ты придешь ко мне,
Дождусь тебя, увидишь, что дождусь,
Быть может, шторка задрожит в окне,
Не радуясь весеннему теплу,

А я все окна настежь отворю,
Дождем пусть льются радостные слезы,
Какой обед тебе я наварю,
И наконец пойму, что ты - серьезно.

И не замечу снежной седины,
Согбенных плеч и медленной походки,
И той весне, что нас соединить
Придет, поставлю литр водки!


Живу воспоминаньями.

Живу воспоминаньями, и тихо
Проходят молодости дни,
Не странно, а до боли дико
Себя счастливой называть, иль мнить,

И говорить, что все по-прежнему, не вышла,
Да что там не хочу, хочу,
О нем, о том, давно уже не слышно,
А я все вспоминаю и грущу.

И жду, а в окна осень постучала ливнями,
И ни волнений, ни тоски, ни слез,
А если б кто-то роз, последних, в инее
Вдруг принес?


"Я пришла к тебе с мороза"

Убаюкала береза,
Расхмельненная весна,
Я пришла к тебе с мороза,
Потихонечку вошла,

И на стол живое сердце
Положила не спеша,
Не успела отгреться
Разобщенная душа.

Над окраинной избушкой
Журавли стрелой промчались,
Подхватили мою душу,
Унесли в глухую чащу,

Ты глаза мои при свете
Хорошенько рассмотри,
В голубиной той беседе
Громогласно заори,

Ты взорвись, ты львом ощерься,
Ты протяжно заскули,
И в меня в порыве мщенья
Моим сердцем запульни.

Я уйду в прозрачный сумрак,
Растворюсь в ручье весеннем,
С головою в омут сунусь,
Отзвеню в твоем веселье.

Укачает сонной песней
Заокольная береза,
Так наверно интересней:
"Я пришла к тебе с мороза".


В библиотеке.

Мне к молчанью не привыкнуть,
Пробирает мозги жуть,
Подожди, хотелось крикнуть,
Я ведь тоже ухожу.

Ты пойдешь по коридору,
Номерок отдашь вахтеру,
Молча плащ наденешь синий,
Ах, какой ты в нем красивый!

Подожди, сейчас я, быстро,
Догоню тебя у входа,
Ночь из белого батиста,
Мы с тобою - пароходы.

Превращусь в колдунью, фею,
Уведу в волшебный замок,
Нет, наверно не успею,
Не пойду, останусь в зале.


Не прогоню.

Не прогоню,
Не рассержусь,
В улыбке горечи не скрою,
И Василисой обернусь,
Веселой, ласковой, простою.

Пальто поймаю на лету,
И помогу распутать узел,
И вновь поставлю на плиту
Давно уж перегретый ужин,

Согрею кофе поутру,
Оставлю денег на похмелье
И в ту лягушечью кору
Запрячусь со своим весельем.


Твои причуды.

Твои причуды-коники
Меня смешат до одури,
Какие там поклонники,
Обшарпанные морды,

А ты спокойный, розовый,
И чуточку растерян,
Глазами, словно розгами
Истерзан и истелен.

И вздохами, и ахами
Обласкан и облапан,
А мне любовь, что - плаха,
Отрублено, и плакать.


Открылась дверь.

Открылась дверь, и снова не ко мне.
Напрасно жду твоих шагов несмелых,
Слепому в горсти не несут камней,
А милостыню брать твою не смею.

Себе и сыну кашу пополам,
Он во дворе нашел себе подружку,
Они в семью играют, в пап и мам,
А кто мою, мою семью нарушил?


Вас нет.

Вас нет, и мне не по себе,
Оторванный кусок и траур поминальный,
Шальные ветры гулом по стене,
А в доме стук и топот комунальный.

Мне, к слову, очень повезло,
Бумага, книги, на дверях задвижка,
Кому-то даже делаю назло,
Он ждал, а я к нему не вышла.

Я просто так, за кухонным столом,
Глаза в глаза с тревогой-невидимкой,
Едим и спим, торопимся, встаем
И по углам сметаем паутинки.


Я была с тобой.

Я была с тобой девчонкой,
Несчастливых десять лет назад отбросив,
Я смеялась ни чему-то, ни о чем-то,
Я смеялась очень много, очень просто.

Осень в диком танце закружила листопадом,
Я разбуженно кружилась вместе с ним,
Не шептала я, не надо, ох, не надо,
А просила, оставай до весны.


Ты не пришел.

Ты не пришел, а я ждала,
Я так упорно ждать умею,
Я начинаю ждать с утра,
И незаметно вечерею.

С утра готовлю одеянье,
Меняю платье и белье,
Как будто новой свиданье
Есть вознесение мое.


Всколыхнулось что-то.

Всколыхнулось что-то давнее
От твоих тяжелых слов,
Те далекие свидания,
Та далекая любовь.

Задрожали теплой влагою
На глазах воспоминания,
И застыли над бумагою
Неоткрытые признания.


Не жди звонка.

Не жди звонка, звонить не буду,
Не думай, чтобы мне сказать,
Помой вчерашнюю посуду
И завались пораньше спать.

Проснись и бодрым, и веселым,
И чай поставить не забудь,
Иди в пальто демисезонном
И отработай как-нибудь.


Я возьму большую карту.

Я возьму большую карту.
Все, ни строчки, хватит басен,
Пропадай, литинститут,
Мир огромен и прекрасен,
Счастья я искать пойду,

На загорбок хлеб в котомке,
В руку посох, прочь стило,
Пусть не сердятся потомки,
Время странствовать пришло.

Я возьму большую карту,
Проведу по карте путь,
Я давно готова к старту,
Отдохну когда-нибудь.


***
Через неделю я уеду,
Вот чемоданы соберу,
Ну а пока, встаю, хожу,
Борща сварю себе к обеду,
Иду в кино, беру газету,
Сижу на лавочке в саду,
К соседке поболтать иду,
Через неделю я уеду.


Осень дорогая.

Осень, осень, осень дорогая,
Ты такая нынче золотая,
мне с тобой расстаться велено,
Дерзостью моей и временем,

Осень, превратившаяся в стаю,
Журавлем последним улетаю,
Костерком последним догораю,
Ты такая нынче золотая.


Вы мне желаете самого лучшего.

Вы мне желаете самого лучшего,
Я говорю вам, спасибо на том,
Было бы хуже, сомненьем измученной,
Даже сочувствия не встретить ни в ком,

Было бы хуже, в отчаянье впавшей
Встретить на лицах вокруг торжество,
Той горделивой, упрямой, вчерашней
Вы говорите сегодня "добро".

Вы соучастники, исподволь, сердцем,
В тайне скрывая причастность ко мне,
Благославляете мудро на бегство,
Но не проси, говорите, коней.