**
http://mr-fatcat.livejournal.com/
Спящая планета в полной темноте,
Самолет и саван белых облаков,
Смерть на фюзеляже оставляла тень
От не заколоченных, новеньких гробов,
Одиноким холодом веяло от звезд,
Неуютным скопищем одичавших душ,
Стюардессе шепотом задаю вопрос:
Что-то нездоровится, можно, я сойду.
Стоик.
Могу и знаю, и спокоен,
Трансцендентален, как процесс,
Из идеального построен,
Но из реального мой вес,
Прагматик тонкий и веселый
На априорных стапелях,
Успех зависит от условий,
Ничем другим не повлиять,
Ничем другим и не оспорить
Другой критерий не найти,
Я сомневающийся стоик,
И сам с собой несовместим .
И скрипят полюса искореженной временем осью.
Существует планета Земля, эры эхом относит,
Угасают вулканы, вершины круглеют слегка,
И скрипят полюса искореженной временем осью,
И мелеют моря, обнажая свои берега.
Где-то там у воды копошатся несчастные люди
Обессилив кричать, и хорошего больше не ждут
Убежденные в том, что хорошего больше не будет
Не раскроется больше у них за спиной парашют.
Сведены до бессмыслицы наши благие попытки
Водрузить на земле благоденствия реки и мир,
Неустанным пророкам в конец суеверной политики
Объяснений тому, что случилось, теперь не найти.
Есть кусочек земли истощенной и насухо выжатой,
Есть от солнца и снега истлевший дощатый настил,
Никому не должны, но теперь мы обязаны выжить,
Чтобы тот ушел, но вернуться обязан, простил.
Маркузе.
Маркузе жил в двадцатом веке,
Мыслитель, критик и пророк,
Но даже он на всё ответить
И всё предугадать не мог.
Свидетель черного нацизма
И тайн кремлевских диктатур,
В идеологии речистой
Несоразмерное столкнул,
Чтобы от правды содрогнуться,
И - не помочь уже ничем,
На манифестах революций
Рос одномерный человек.
Безликой массовостью множась,
Питаясь кризисом систем,
Эквивалентно уничтожить
Мог без разбора вся и всех.
И выход виделся в отказе
Антитотального масштаба,
Инстинктов тот психоанализ
Фатальность выручить могла бы.
Леви-Стросс.
Мелькнуло где-то, Леви-Стросс,
Сто один год прожил и умер,
И двум столетиям вопрос
Оставил рассуждений умных,
Что человек есть в мире том,
Который сам создал из тлена,
И лишь абстрактностью простой
Не отделял души от тела.
Кто этот антропос и мозг,
Неоцененный так богами,
Сумевший перекинуть мост
В рациональность сверхсознаний,
Где жизнь подтверждала мысль,
И утверждала смысл жизни,
Сменив природный тотемизм
На прогматизм связи с ближним,
Кто он, сумевший пренебречь
Всем, историзмом объяснимым,
И мудрость сделать местом встреч
Наук естественных и мнимых.
Нашел и метод, и модель,
Конструктор, видевший реальность,
И нас заставил одолеть
Природой созданные тайны.
Натуралистическое.
Возьмешь одно, за ним другое
Потянешь неводом из тины,
Или клубятся звездным роем,
Одной концепцией едины.
Закон научного гештальта,
Ассоциацией зачатый,
Психологичностью расшатан
В примате целого над частью,
Где целым сущее, не сущность,
Такой сплошной натурализм,
С глазами яростными суки
В борьбе оправданной за жизнь,
Такая расовая слитность
Антропологии природной,
Экстраполярностью элитной
Установить миропригодность.
С правами старая гуманность
Пустой оправдывает пафос,
И потребительской программой
Пропагандируется фаллос.
Концептуальность поворота
К натурализму продуктивна,
И философия не против
Иметь осмысленности стимул,
Самокоррекция конвенций
При экспликации проблем
Не отрицала вред селекций
На генетический обмен,
Где сформулированный тезис
Значеньем быть или не быть
Физиологией протеста
Сливался с модулем судьбы.
Я не прошу каких-либо амнистий.
Когда ты говоришь со мной о смысле,
Вопросами забрасывая грубо,
Я не прошу каких-либо амнистий,
Лишь выхода из замкнутого круга,
В тех доводах твоих артикуляций
Всего лишь часть озвученная фактов,
Которыми не стоит прикрываться,
Благодаря их сущности абстрактной,
Но вопреки способности конкретной
В руках непревзойденного умельца,
Ты осмысляешь знанием секретов
Скрываемое в образе концепций.
Ты постигаешь непонятность текста
Инструментальной логикой вещей,
Как для себя идущего процесса,
Но для других в неявности своей.
Найди, нащупай ось конфигураций
Бессмысленных на вид дихотомий,
В политике закон, дели и властвуй,
А в жизни - надо всё объединить.
Членясь и смешиваясь сразу.
Субъект исчез у нас из жизни,
Вот прямо взял так и исчез,
А был такой дородный, жирный,
Имел теорию и вес.
А тут еще структурализм
(И все, что следовало post),
Осиротел в пылу коллизий,
Интерпретируя вопрос.
И в результате деконструкции
В репрезентации проблем,
Свои любимые округлости
В зеркальной сущности узрел.
Эффект вторичных узнаваний,
Вживаясь в образ двойником,
Не отрекался, создаваясь
В преображении таком.
Членясь и смешиваясь сразу,
И соответствиями втиснут,
Гиперболической развязкой
Он достигал суровых истин.
Ну, например, двойник и жертва
В антропологии желаний,
Модель всегда приоритетна
Для трансцендентных подражаний.
Или вот, общество и кризис,
На замещении удвоясь,
Галлюцинациями сблизив,
Предмет насилия и войн.
И тема тонкого разбора
Конструкций радужных вершин,
Зверьем, наученным работать,
Планету всю опустошил.
Борясь за вечное господство,
Субъект действительно исчез,
И только тягостное сходство,
Еще надеемся, что есть.
Урок воспитанности трудный.
О человеке много сказано,
Да и изучено не мало,
И каждый раз, как будто заново,
Интерпретируем анналы,
И, как сговорчивую тайну,
Приоткрываем, осмысляя,
Его душевную ментальность,
И наполняем парусами.
Куда, в традиции, в культуру,
В среду былого обитания,
Урок воспитанности трудный,
И труд общественного знания,
И предугадываем пропасти,
И неизвестные пространства,
Переключаемые скорости
И заторможенные страсти,
Все пережитые эмоции,
Глубокой матрицы создания,
В социологии аморфной
Преобразуем в ожидания.
Гуманизм насыщенной патетики.
Как-то так с историей обходимся,
Уповая больше на случайность,
Прошлым наполняясь неохотно,
За себя порой не отвечаем.
Легче обвинить всегда кого-то,
И решать ему же предоставить,
Промолчать в позиции исходной,
Поменяться в будущем местами.
Отойти, реальность не усвоив,
Простотой напуганными вспять.
Чтобы опосредованно в слове
Эту же реальность и понять.
Чтобы из-под мистики столетий
Наконец-то вытащить на свет
Гуманизм напыщенной патетики,
Ореолом окружившей смерть.
Тактильность.
Чтобы достать любимый фрукт,
Макаке палка помогала,
Как удлинитель цепких рук,
Мотив культуры, и начало.
Коммуникация, как вещь,
Причина целостности обществ,
Попробуй кабель пересечь,
И ты - охранник одиночеств.
Мир слуха звук изобразил
В сенсорно чуткую фонему,
И магнетизмом эксплозий
Объемность перевел на время.
Гипертрофированный глаз
Наскальный знак увековечил,
Печать упрочил как массаж,
И визуальность вместо речи.
Такой галактикой из букв
Мир распознал национальность,
Сгруппировав в одну судьбу
Традиционную ментальность,
И нервной клеткой ощутив
Глобальность новой паутины,
Пространством сжатых имплозий
Переключился на тактильность.
Так в чем же истина.
Так в чем же истина, а в том.
Владея логикой суждений,
Философ, кажется, готов,
Принять реальность за идею,
Уйти от видимости в факт,
Условий усмотрев единство,
Где образ - то же, что и знак,
В неисчерпаемости смыслов.
Автономность.
Историкам вопросы на засыпку,
Не инцидент в случайности винить,
А в той закономерности ошибок,
Ведущей к неизбежности войны.
В печах экономического века
Как дым ушло служение богам,
И примиряет всех теперь не вера,
А право в присвоении богатств.
Как разуметь сознанием нетрезвым,
Без иступленной верности иконам,
Что к Богу путь давно уже отрезан,
Как пуповина бесполезна клонам,
Не обмануться архаичным видом,
Не спрятаться от горя за крестом,
Прощением зомбируя обиды,
И зрелищем карающих костров.
Решиться и обречь на автономность,
Вне Бога, без вины, без ритуалов,
Средневековьем разродиться новым
Но вне себя не мыслить идеала.
Противодействие - не средство.
Как мог ваш Бог создать животных,
Лишенных мыслей и души,
И нашу дикую жестокость
Над ними смертный суд вершить,
Какой программой озадаченный,
Мог видеть что-то дальше нас,
И в уникальности растраченной
Нам предлагать последний шанс,
Но человек, создавший слово,
Одной извилиной дошёл,
Чтоб тварью выжить образцовой,
С мозгами легче, чем с душой.
Противодействие не средство,
И всю страну не исцелить,
Рассудку памятник посмертно
Воздвиг таинственный инстинкт.
Звезда горела и не гасла.
Сверкнула звездочка, горела
Одно мгновение в ночи,
Как освещенная арена,
Земля откликнулась почтить,
Смягчить огонь воображения
Всей анатомией любви,
Как метафизики движением
Из неосознанных глубин,
Как не евклидовые линии,
И не ньютоновский закон,
Диалектическими плитами
Сдвигался в точку кругозор,
Изъяв разумность содержания
Несостоятельностью форм,
Феномен творческого знания
Нам интегрировал простор,
И на реальности конструктов
Математических наук,
Традиционности как будто
Порочный разрывая круг,
Звезда горела и не гасла
Всей архетипикой планет,
И в ирреальности прекрасной
Открытий оставался след.
Сегодня утром истина была.
Сегодня утром истина была,
Случайно ли взяла и заглянула,
Но ждать ли мне от этого добра,
Или свернуть во след тугую дулю.
Смотрю, писала что-то мне,
Зигзагами и даже не на русском,
Бру повернула светом по стене,
Отметилась иронией напутствий,
Открыв все тайны, можно умирать,
Оставил нам в наследие Конфуций,
Но если истина заявится с утра,
Достаточно того, чтобы проснуться.
Надвигаясь эрой примирения.
Мы по жизни пробегаем мимо,
Успевая мельком разглядеть
Тех закомплексованных, ранимых,
Чтобы не обидеть, не задеть.
.
Мы летим на яркое, живое,
И, достигнув, понимаем вдруг,
Что одни мы ничего не стоим
Без поддержки незнакомых рук,
Без того немого одобренья
Тех, которых увлекаем мы
В небосвод кометой озаренья
Из заиндевелости и тьмы,
Чтобы отступающее время,
Не смело величественность поз,
Надвигаясь эрой примиренья
Для больших и незаметных звезд.
Чем отличается дикарь.
Чем отличается дикарь
От современного сказителя,
Где историческая грань
Не отразилась положительно,
Где нечувствительный тотем
Традиционной очевидности
И нежелательность дилемм
Соединились в коллективности,
Кем опыт каждого из нас
Не принимался за священное,
Причинно-следственная связь
Была сравнима с извращением,
Партиципация племен
На ритуальности мистической
Внушала трепетный закон
Непроницаемости личности,
И под воздействием речей
Знамен и свастик монология
Не отличается ничем
От первобытной аналогии.
Миг все оставил позади.
Никто нас целью не снабдил,
И планов никаких не строил,
Миг все оставил позади
Задачей без условий.
Исходный творческий порыв
В ментальности остался,
Своей первичностью парил
Над жизненным пространством.
Какой-то массовый психоз
И бунт перерождения
На нигилизм не похож,
И на выздоровление.
Такой беспомощный скачок
В бесплодность и депрессию,
Неудержимостью влечет
На подвиги, естественно.
И в этом кризисе причин,
И поиске последнего,
Давно потеряны ключи,
Надежды на спасение.
Предел вырождения.
Легче просто поверить наличию версий,
Не морочить мозги подготовкой программ,
В конкурентности их не увидеть последствий,
Не отметить себе, что ты тоже упрям.
Догадаться о том, что нельзя опровергнуть,
Обобщенной концепцией объединить,
И научно представить, как рост планомерный,
Где ответы вопросам еще не даны.
Эвристической мощью напрячь поколение
Обнаружить ядро в череде перемен,
Завести любопытство свое до каления,
До кипения, вовремя исключив перегрев.
Чтоб нащупать предел или пункт насыщения,
Когда факты уже протестуют и мстят,
Несогласная логика прет из ращелин,
Парадоксами формы покрытая вся.
И тогда неизвестность случайных сравнений
Предсказанием нам обернется простым,
Обнаружив себя и в пространстве, и времени,
Где предел вырождения нас еще не настиг.
Наше сознание.
Наше сознание трансцендентально,
Мир понимаем почти идеально,
Не отражаем, как фотооткрытки,
А в негативе находим ошибки.
Время выводим на срез эволюций,
Смысл находим в черте конституций,
Ищем пассивную темную личность,
Чтобы активную действием вычесть.
Двойник.
Он приходил и ждал, когда ему
Положат мяса от костра на камень,
Еще не бог, не ушлый демиург,
Но разбирался в механизме дани.
Сегодня кризис, мяса больше нет,
Но есть война со всеми против всех,
И поиск новых ритуальных жертв
Для выживания приоритетных сект,
Найти себе замену на костре
Общественной беспомощности мысли,
В тень отойти от ядовитых стрел,
Укрыться двойниковым мимесисмом,
Взрастить в себе соперника в лице,
Чтобы потом, оправдывая зависть,
Похоронить в торжественном венце
Не сдавшего потешности экзамен.
Сегодня мяса нет, а ты пришел,
Звериностью своей нам угрожая,
Чтоб человечий жертвенный костер
Спасал нас от великого пожара.
Дерево.
Жизнь похожа на дерево.
Может быть и похожа,
Кем-то умелым сделана,
Но это ему не поможет.
Кто-то придет с топориком
И срубит его под самый...,
И сделает кухонный столик,
И будет ужинать с мамой.
Или, необеспеченный,
Только чтобы согреться
Зимним, холодным вечером
Костер устроит из деревца.
Или, придет богатый,
Спилет, разрубит на части,
Страну обеспечит бумагой
И хвойной, полезной пастой.
Или, мы все - деревья,
А тех, с топориком, нету,
В кольцах считая время
Размножимся по планете,
И будем мы состязаться
За место своё под солнцем,
И снова будет казаться,
Что кто-то придет и сломит.
Терпимость.
Что мне Карнап и дух противоречий,
Терпимостью грозил еще Евклид,
Там не разумно опыту перечить,
Где синтаксиса хватит для интриг.
Всё держится на выборе концепций,
На простоте условностей и схем,
Где поиску действительных процессов
Возможность допускаем мы взамен,
Формальностям таких обоснований
Достаточно грамматики одной,
Чтоб обеспечить истину познаний,
Не угрожая мнениям войной.
Черный квадрат.
Квадратом черным за окном
Внезапность тишины,
Испуг, что каждому знаком,
Когда приходят сны,
И твердь уходит из-под ног,
Проваливаясь в тьму,
И стрелок одинокий вздох
Застрял почти к утру.
Но, кто-то звучно обратясь,
Идти мне говорит,
Как будто ветер или страх
В наручниках интриг,
А я наивен и стыдлив,
Мне трудно без друзей,
Как может покориться мир
Тому, кто не созрел,
Недостаёт мне стати льва,
И бутафорский меч,
И только громкие слова
Способны вызвать смерч,
И только мысли из глубин
Взорвать способны век
И возвести барьер плотин
Над превосходством рек.
И хохот был ответом мне,
Бледнел ночной квадрат,
Я не пошел, и в тишине
Остался умирать.
Креативность.
Смотрю в окно и вижу снег,
Идущий медленно и густо,
Какой трактовкой вразуметь
Процесс творящего искусства?
Был Фрейд такой, он говорил,
Что креативность сексуальна,
И сублимации порыв
В нас порождает гениальность.
Есть возникающий поток
Психологических теорий,
Ассоциации простор
На комбинациях построен,
Есть ситуация структур
И трансформация предметов,
На симметричности фигур
С натурализмом незаметным,
Есть экзистенция среды
В коммуникации проблемной,
Где не окрепший индивид
Не согласуется с системой,
Бывает, творческий процесс
Для назидательности строгой
Нам открывает ту же цель
На переносе аналогий,
А креативность репродукций
Пробелов матирицы мозгов,
Освобождает от инструкций
Восстановлением без слов,
Потребность вечных диалогов,
Общенье творчеством сменив,
Приспособляемость на пробах
И на ошибках новизны.
Итог абстракциями сужен,
Трактовки сходятся в одном,
В окне случайно обнаружить,
Что снег прошел уже давно.
Кентавры.
Философской мысли парадоксы,
Скрытые в хранилище сокровищ,
Обступая вечностью вопросов,
Выродились в немощных чудовищ,
Подавляя зрелостью абстракций,
Истину приравнивают к лжи,
Поиск натуральных адаптаций
В недоступной плоскости лежит,
С лошадиным телом, как кентавр,
С головой и торсом человека,
Существо обороняться перестало
От мифологических набегов.
Торжество теорий Маринетти,
Срощенных в мозгу цивилизаций,
С логикой амебы интертной,
Символом безвыходных мутаций.
Образ сочетаемости странной,
Лишь на первый взгляд недоказуем,
Взаимоисключающая данность
Наших здравомыслящих безумий.
2.
Мы тут заспорили с одним,
В сюрреализм облаченным,
Он рисовал стихами сны,
Причудливостью увлеченный,
Он уходил в миры богов
В домашних тапочках фантазий,
Считал количество шагов
До неизбежности фатальной,
Он поглощал сырым намек,
Приправив кетчупом абстракций,
Он медитироваол, как йог,
Шурша набором иллюстраций,
В нем сочетались бред и явь,
Паранормальностью скептичной,
Полумифический кентавр,
Модифицированный в личность.
Упрямством порожденный, он
Не верил любопытным фактам,
Что был наполовину конь
С нетерпеливостью азартной.
Диалог с Сократом.
Зачем ты принял яд, Сократ,
И отказался от побега?
Так мне Афины не простят,
Что я испоритл человека,
Что я внушил ему вопрос
Сомнений, разлагая веру,
И догматический склероз
Исправил собственным примером.
Ты всё на площади сидишь,
Босой и в рубище убогом,
А мог бы быть одним из них,
Когда бы захотел немного?
В том власть беспорно хороша,
Где я свободен безраздельно,
А жизнь не стоит ни гроша,
Когда в ней стоят только деньги.
Ты мудрость странную постиг,
Когда ты знаешь, что не знаешь,
Скажи, в чем смысл этих книг?
Скажу, бессмысленная зависть,
Открыл ты способ обучать,
Беседе следуя нестрогой,
Где целому соизмерима часть,
Твои с Платоном диалоги?
Той части ценность высока,
Я соглашусь на роль простую,
Платон мне друг, но я - Сократ,
Я мыслю, значит, существую.
Символы.
Нас окружают, нет, не вещи,
А формы, символы вещей,
Природе здесь сравниться не с чем,
Мир отвлеченности не щедр.
Способность есть у нас такая,
Самим придумывать себе,
Весь опыт в символы ввергая
Спонтанным виденьем проблем.
Отсюда, магия искусства
И власть грамматики морфем
Нам открывают тайны чувства
И восхожденье таинств вер,
Одним лишь методом научным
Из трансформации огня,
Одной семантикой подручной
Создать творящееся Я,
Внедрить туда функциональность,
Добавить принципов набор,
Чтобы логический анализ
Нашел другое божество.
Абсолют.
Согласно Шеллингу и Гегелю,
В определении реальности
Лежит неповторимость гения
В его сплошной универсальности,
Но при дальнейшей эволюции
Аргументаций абсолюта
Его фиксируют отсутствие
Из-за абстрактности как будто.
Предмет рефлексии мышления
Нащупал в нем противоречие,
В порочном круге обновления
И обусловленности вечного.
В единстве истина находится
Существования и сущности,
И соглашается охотно
На нереальное содружество.
В предустановленной гармонии,
В любви мистических персон
Той гениальности угодники
К творцу спешили на поклон.
Этюды о Галилее.
От Птоломея до Коперника
К Декарту рвался Галилей,
Чтобы единственным и первым
Создать природную модель.
Не просто критик и философ,
Но - доказать причинность тел,
Где центром мира было Солнце
В инерционности систем,
Своей механикой движений,
Путем ошибок или проб,
Избавил нас от подношений
Жрецам под жертвенный топор,
Глубин сознания не меря,
Интуитивно, словно крот,
Засомневаться на мгновенье
И отказаться он не мог.
Но эстафету взял Картезий,
Познав уверенности кросс,
Материальность не исчезнет,
Кто начал первым, был вопрос,
Вот так великие порывы
В контексте с сумраком эпох
Нам озарения дарили,
Во тьму же скатывался бог.
Фрейдовское.
Фрейд прославился триадой:
"Я", "Сверх-Я" и что такое
"Бессознательное" взглядов,
Если не языковое,
На каких таких структурах
Авангард стихов ютился,
Обрывая вечно струны
Эволюцией лингвиста.
Все искали эту форму,
Комплексующую с речью,
Извращенности и порно,
Но с символикой конечной,
Где понятие "Другого"
Уходило в смысл отцовства,
Где тембрирующий голос
Наводил на это сходство,
Хаос, образ, неприступность,
Означающих цепочка,
Человеческие судьбы
Отправлялись в одиночку,
Децентрированность связей,
Опосредованность ролью,
В бессознательное вязли,
Чтобы вычлениться снова,
В символизм сюрреалиста
Стихотворного экстракта,
Непосредственностью мысли,
Метонимий и метафор,
Подражать его работе
Объективностью условий,
Ощущая время плоти
В каждом высказанном слове.
Марксистское.
Говорят, марксизм в моде,
Чем же, спрашиваю я,
Тем, что заключил с народом
Политический альянс,
Показал, на что способна
Философия вообще...
Да таких сколько угодно
Эмпирей, абстракций, схем!
Показать себя на деле
Прагматизмом революций,
То, чего не понял Ленин,
Но учел Луи Альтюссер.
Зрелость Маркса в "Капитале"
В суверенности теорий,
Не какой-то обыватель
Взял и с Гегелем поспорил,
А возвел антигуманность
Капитала в абсолют,
Индивид - не путь у Маркса,
А законченный продукт,
Синтез всех противоречий,
Показательный симптом,
Доминантой искалечен,
Экономикой взбешён,
Но, подкованный в основе
Философией своей,
Принцип собственности сломит,
Кроме собственных цепей.
Фридрих Ницше.
Взвалив себе на спину тяжкий груз
Трудов, учёбы и забот семейных,
Величественно шествует верблюд,
Уверенный, что нет ему замены.
Куда идет нагруженный творец,
Туда, где рос, где колыбель качала,
Горбов верблюжьих сказочный дворец,
И миражей пустынные причалы.
Идет понять бессмысленность судьбы,
На бездорожье озарений тщетных,
Туда, где выживают только львы,
Хранители плодов запретных.
Оазисы ума в забытых городах,
В непостоянстве движущейся плоти,
Младенца страх наивности в глазах,
Где время бесконечностью уходит
Сквозь пальцы неокрепших рук,
Песок надежд, от засухи поникший,
На пустыре выводит вечный круг
Философ одинокий, Фридрих Ницше.
Доктор Фауст.
В тёмной келье доктор Фауст
В книгах истину искал,
Но нашёл вражду и зависть,
Безразличия оскал,
Стал друзей искать повсюду,
Верным сердцем не скупясь,
Лишь предателей иудных
Обретал он всякий раз,
Стал любви искать у женщин,
Обрести в семье покой,
Но не встрелил он нежнейшей
И единственной одной.
И тогда пошёл он к морю,
И подавленный стихией,
Возмущенный скромной ролью,
Посвятил ему стихи.
Море гордо посмеялось,
И волнов его отбросив,
В пене выплеснуло ярость
На непрошенного гостя,
И тогда он вышел в поле,
И лицом к траве приник,
Мать-земля, услышав горе,
Расступилась перед ним.
Кант.
Тут Кант был кем-то упомянут,
Но показалось, ни к чему,
На априорных формах втянут,
В ущерб структурному уму,
Философ четко видел грани
Несовместимости сердец,
С достаточностью оснований
Построил здание мудрец,
Не то, что есть, а то, что видим,
То что пытливо познаем,
Эгоцентриченость индивида
Приспособленчеством зовем,
Конфликтный принцип иерархий,
Объективируясь в среде,
Сводил таинственности страхи
В пессимистический предел,
Нирваной тощей аскетизма
Страдальцам умножая боль,
Путь к созерцательности жизни
Готовил собственной судьбой.
Камю.
Лауреат литературный
И премий Нобелевских член,
Хотел в истории абсурдной
Хоть каплю мудрости прочесть,
Но видел только труд Сизифа
Вокруг бесправия и зла,
И равнодушие всесильных,
И обреченности глаза,
Идущих тенью "посторонних"
Перевозмочь свою судьбу,
И тех, кто молчаливой ролью
Играл действительности бунт.
Бывает бунт метафизическим,
Когда на боге ставят крест,
Или мятежно-историческим,
Основанном на смене мест,
Но есть художественный всполох,
Подобный вечному огню,
Когда бунтует честь и слово
В трудах философа Камю,
Он говорил, талант дается
Сломать запутавшийся мир,
И осветить, подобно солнцу,
Путь изоляции и тьмы,
И солидарным гуманизмом
Совсем не к счастью повести,
А к той осознанности жизни,
Поэт которую постиг.
Диаген.
В ветхой бочке поселившись,
Жил философ Диоген,
Лучшей пищей были мысли
Для него в остаток дней,
Весть о мудрствующем старце
Разнеслась по всей округе,
Подрывая суть богатства,
Алчность уравняв с недугом,
Сам однажды император
По пути к нему подъехал,
Облаченный в медь и злато,
Весь в сверкающих доспехах,
Чем помочь? -воскликнул громко
Александр Македонский,
Отойди чуть-чуть в сторонку,
Загораживаешь солнце.
Человек.
Полу-инстинктами пронизан,
Полусознательный гибрид,
Продукт беспомощности жизни,
Но агрессивен и открыт,
То в интеллект, то на природу,
Незавершенностьи мораль,
Гуманитарностью невзгоды
Стремится как-то прикрывать,
Эпифеномен над обрывом,
Одушевленная витальность,
Источник творческих порывов,
Плюралистическая тайна.
Как прокурор.
Как прокурор, ищу мотивы,
И место действия, и час,
Увидеть фактов несводимость
Порой достаточно в речах,
Не узнаю, а проживаю
Реальность опыта из слов,
И горизонты подражаний
Свернуть для истины готов,
Но иногда: отставить,время,
Внеисторический субъект
Идет в характер осмыслений
Характеристикой примет,
Где заостряются находки
Такой иллюзией игры,
Одной интимностью отвертки
Приоткрываются миры,
Страна вопросов и ответов,
Определений каламбур,
Интерпретация фрагментов
И аппликация культур.
Изоморфической основой.
Не так уж много этих средств,
Чтоб было как-то поприличней,
Формальной логики просвет
Преобразить стихом обычным,
Найти, кто выслушать готов
Потенциальным оппонентом,
С самим собою в диалог,
А будто - с целым светом,
Ах, эти символы, да брось,
Сейчас совсем другие темы,
Памфлет действительностью врос
В иносказательности тело,
Предметно-образный стриптиз
Отринул мистику волнений,
И трансцендентный символизм
Былых лишился поклонений,
Путь отвлеченности давно
Существованием сменился,
Мифологическое дно
Покрылось отношений смыслом,
Одной лингвистики напор
Размыл песочные постройки,
Язык сознательностью форм
Отверг мечтательности строки,
На ощупь движущийся сленг
Перерождал в слепое"нечто"
И утверждал эпоху смен
Параллелизмом просторечным,
В психоанализе трактовок
Мерцал ментальный атрибут,
Изоморфической основой
Ждал, современники поймут.
Эдип.
Крылатый сфинкс у древних Фив,
Где скал свисает мрачность,
Сложил в загадку этот миф,
Нам комплекс обозначив,
И до сих пор не знаем мы,
Каких рождений знаки
Искал в судьбе своей Эдип
Для вечных наказаний.
Не понимал, что мстит отцу,
Оставленный без ласки,
И мать свою ведет к венцу
В порыве тайной страсти,
И до сих пор загадки Муз
Хранятся на Парнасе,
От всех скрывая тяжкий груз
Семейных разногласий.
01.11.2010
Как построить гражданское общество.
Однажды президент одной страны собрал представителей творческой интеллигенции посоветоваться, как построить гражданское общество, так чтобы люди были политически активными, не боялись бы отстаивать свою точку зрения, объективно критиковали бы власть и выдвигали бы свои предложения.
Политологи подумали и сказали, а что, надо людям помочь, будем засылать в их ряды своих людей, чтобы они провоцировали толпу на возмущение, как будто это идет от самого народа, а со своей стороны не нажимать сильно, пускать их по определенному коридору и даже создавать видимость, что все их акции имеют успех.
Журналисты сказали, что они будут обострять любые политические конфликты, создавать представления о наличие партий и партийной конкуренции, убеждать в небесполезности их усилий, провоцируя учить не поддаваться на провокации.
Литераторы поклялись выдавать на гора патриотическую литературу, не скрывать мерзостей разлагающейся надстройки, обнажать ее духовную гнилость и пустоту.
Музыканты пообещали создать такую поп музыку, которая приподнимала бы людей над миром и служила единственным языком общения, чтобы они даже без слов понимали друг друга.
Попы сказали, что они вместо проповедей о Христе, будут читать лекции о международном положении.
И тут началось, рабочие, вместо того, чтобы работать, пошли на митинги и стали требовали повышение заработной платы, экологи стали забрасывать людей листовками о чистоте окружающей среды, молодежь не снимала наушники и слушала музыку перемен, домохозяйки сидели у телевизоров и каждые полчаса слушали новости, а верующие возмущались происками империалистов и объединялись с другими конфессиями в одну мировую религию.
И никто не заметил, как обветшали их дома, как устарело и пришло в негодность оборудование, как исчезли из магазинов продукты, и не было фабрик, чтобы сшить этим бастующим безумцам одежду и даже знамя, которое они собирались водрузить над своим новым Домом правительства.
Задумался тогда президент этой страны, потому что он был сам по себе не глупым человеком, зачем ему гражданское общество без строителей и водителей, без студентов и домохозяек, которым не будет нужен президент, а только дай вволю повозмущаться на митингах и концертах, и решил о гражданском обществе больше не заикаться.
Политическая кухня.
Я тут на своей политической кухне сижу и что думаю, зачем Путин Медведева Президентом сделал. Если так бы все по-хорошему выбирали, никто за него не проголосовал бы, снова Путина на третий срок бы выбрали. А тут волевое решение, обещал и сделал. То, что на Конституцию ссылаются, мол чтобы не нарушать, мол нет там третьего срока одному лицу, так в это с трудом верится, больно они ее соблюдают. И менять почему-то не хотят. Третий срок, понятно, - нарушение, а отсутствие выборов - не нарушение, а разгон мирных людей на площадях - не нарушение.
Видно не просто так эти сроки существуют, чтобы было на кого ссылаться и сравнивать. А сроки на 4-ре года или два раза по четыре, так это как срединная проверка, выдержал, рули дальше. Тут видимо и ответ надо искать.
Медведев как пришел, так первым делом изменил Конституцию, внес поправку на 6 лет. Видно, что для них это самое больное место, сколько лет, а все остальное ерунда.
Размах, конечно, есть, и армия, и полиция, и Сочи, и Сколково, и остров Русский, и теперь вот сельское хозяйство, нет худа без добра, а так бы все казуистикой занимались, граждан бы учили с электронным правительством общаться в режиме онлайн.
Но ведь этим реформам конца краю не будет. Я так примерно представляю, что должно в итоге из России получиться. Квадратно-гнездовой способ монастырского владения землей, плюс окончательно оторвавшаяся от земли городская инфраструктура центра, повернутая на туризм, а народ, как местная достопримечательность с национальной средневековой культурой русской глубинки, но это при условии, что все природные ресурсы принадлежат международному капиталу. Нет? Ну да, ведь мы в Европу стремимся, так и стремитесь, никто вам не мешает.
А сроки, это выходит чисто психологическая категория, чтобы никому и в голову не могло прийти, что жить можно по-другому.
Дача в Каннельярви.
В последнее время я ее даже не встречаю, но знаю, что у нее где-то дача в Каннельярви, со смородиной и крыжовником. А подружились мы с ней на пляже в Солнечном, куда за неимением дачи привозили летом своих детей, у меня мальчик, а у нее была девочка. Мы тогда обе были холостячки и время от времени осматривались в поиске интересных собеседников, и незаметно как-то примкнули к группе волейболистов.
На нас они не обращали ни малейшего внимания. Зато мы подолгу обсуждали, лежа на песочке в тени тощих березок, достоинства каждого. Даже пробовали играть в волейбол, не с ними, конечно, а в кружочек с такими же чайниками, как мы.
К концу лета обе уже сделали выбор и теперь ждали удобного случая для знакомства. Но такой случай все никак не предоставлялся. Ни в это лето, и ни в следующее. Дети росли. Я своего уже устраивала в техникум, а она свою дочь в институт, и появляться на пляже стали редко. Чего нельзя было сказать о волейболистах. Давно слитая и спаянная команда еще играющих и уже не играющих мастеров приходила на пляж с завидным постоянством. Держались они всегда своим особым коллективом, чай пили вместе, иногда и что покрепче, и по домам на машинах.
Осень в лесу не так интересна, как у морской кромки, когда уже остывшая волна побулькивает приливчиком и намывает воспоминания. Суетятся чайки, собираясь перебазироваться на зиму поближе к городским помойкам, в небе гогочут журавли, делая пробные полеты с молодняком, и люди смотрятся озабоченными, убирая рыболовные снасти, переворачивая лодки для просушки, и еще сидят и не уходят на теплом берегу, не в силах расстаться с этой водяной романтикой.
Одним таким сентябрьским днем выбралась я опять сюда погулять из своей коммуналки. И вижу перемены. Подруга моя вовсю играет с этими волейболистами, пользуясь всеобщим вниманием. А девочка ее, еще не совершеннолетняя по моим подсчетам, под березками интимно обнимается с тем интересным человеком, который когда-то нравился ее маме. Чего не сделает женщина ради своей любви, даже отдаст по рукам свое единственное дитя. Как потом выяснилось, они даже жребий тянули, кто первый. И все это при обоюдном согласии обеих сторон, а вы говорите, изнасиловали.
Берег был совершенно безлюдным, березки облетели, и только азартные крики волейболистов разрывали эту слежавшуюся пустоту осени и душ, выхолощенных жестокой игрой.
Чем жив ЖЖ.
Наивность - чувство не редкое, но ценное, потому что защищает, но не глупость, а то сочетание доверчивости, отваги и умиления, когда крохотная птичка-невеличка бросается в бой с монстрами, не думая, что от нее может остаться мокрое пятно, и не рассчитывает ни на что, а только на удивление при виде этого отчаянного акта.
И казалось мне по началу , что в ЖЖ сплошь невелички чирикают себе в своих журнальчиках, порхают с листочка на листочек, жалеют или хвалят друг друга, а иногда и покритикуют, но чисто по-дружески.
Так и я, начирикала себе одну страничку, вторую страничку, ни с кем так особо и не подружилась, а тут вдруг однажды доходит до меня великая тайна, чем жив ЖЖ.
И не так, чтобы эта тайна на дороге валялась, или кто вразумил бы доходчиво, все, известно, доходит методом проб и ошибок или в результате озарения. Вот и озарилась я однажды, когда пожалела одного блоггера ТОП. ЛАПа, вступилась за него с одним хамом, поддерживала и наставляла, пока выяснилось, что нет никакой путинской РЫНДЫ, и никто на него за клевету в суд не подавал, а что это вброс читой воды дерущихся между собой партократов и управленцев.
Раньше такому работнику надо было с народом встречаться, свою аудиторию иметь, на собрания ходить, выступать, то есть авторитет масс себе завоевывать, чтобы на предстоящих выборах заручиться поддержкой и повыше подняться от простого парторга до райкома, до обкома, и там и до Политбюро недалеко.
Вот ведь что было раньше. Да и вообще, народ был всегда проблемой и самой неустойчивой конъюнктурой роста. Да и соперников полно, выделиться надо, отличиться, чтобы заметили, оценили. Еще думала, что ушло такое продвижение наверх в забытое прошлое вместе со статьей 56 Конституции о руководящей роли КПСС.
А вот и не ушло, как оказалось, а живет и процветает, и не где-нибудь, а в интернете, и именно в ЖЖ. Тут тебе и народ, и критика, и анализ настроений, и срез разногласий, и все на блюдечке, никуда ходить не надо. Вот они где грызутся, а я-то по наивности думала, что это демократия у нас, свобода слова, отсутствие цензуры, самовыражение и творчество для всех желающих.
И еще думала, что интеллигентные люди, а матом ругаются, и так чтобы кто останавливал, никого, где-то же им надо соперников гнуть, но главное, иметь эту виртуальную поддержку наивных тушканчиков вроде меня.
Один Лимонов только молчит в ЖЖ, ни пропаганды, ни наскоков, ни срачей, он предпочитает по-старинке, на площади с рупором и флагами себе авторитет завоевывать. Не цепляется он ни за пожары, ни за смог над городом, ни за отсутствие марлевых повязок или рынд на деревне. Не солидно все-таки, считает, потому что видимо понимает, в чем она настоящая политика заключается, в порядочности, только и всего. А я, выходит, попала.
Восстановительные традиции непобедимы.
Все, что можно было переименовать, вернуть на место, принять за основу, все уже сделали, а живем, как в СССР, требуем, возмущаемся, ждем с моря погоды.
Флаг ладно, хотя красный флаг был более наполнен героическими подвигами для понятия флага, чем этот власовский символ изгнанных белогвардейцев, а гимн, это что-то, не смеюсь, а плачу, сколько туда втолкано "ценностей" в полном противоречии с нормами стилистики языка, ценностями, которые с большим трудом можно осознать таковыми. Все равно, слов никто не знает, и поют как под фонограмму, рты открывают.
Милиция теперь будет полицией, тоже всколыхнули пласт истории, спрашивается, зачем, так ведь и аргументов подходящих нет, так же, как переворот делали на капитализм, будем жить "как все".
Рассуждение недорослей, поздновато было "как все", когда проблема была только в одном, каким образом присвоить рудники, скважины, прииски. Это потом народ все поймет, а тогда потрясали якобы "попранными" ценностями демократии, подняв со дна весь преступный мир, жаждущий такого освобождения.
Двадцать лет делили, продавали, кутили, не обошлось и без "облика морале", предназначенного восстановить русскую идентичность на фашистский манер, чуть ли не заставив русских девушек поголовно перекрашиваться в блондинок, только вот не рассчитали, что парни все больше русые, а то и шатены от этих блондинок получаются.
Храмы заработали, о душе вспомнили, каяться начали, крестики носят, а то кресты, все в православные рванули. "Как все" тут не получится, у капитализма один бог - деньги, и опять ломают человека, и внешне и внутренне, а ему никак не вырваться из этой археологии, и не осмыслить себя в ней, кроме как инородным существом, не примкнуть, поверив, а устраниться и обособиться где-нибудь на дачной грядке, согнувшись в три погибели.
Никто не думал, что вся эта так долго и упорно восстанавливаемая рухлядь может рухнуть в одночасье в пламени пересохших от жары лесов и земель, выжигаемая вместе с природой и последней надеждой у брошенных в захолустье людей на какие-то перемены.
Но восстановительная традиция непобедима, опять приезжает богатый барин, опять холопы стоят на коленях и просят вернуть им их убогое жилье, а на самом деле - их свободу от города, от смога и пробок, от этого общественно необходимого каждодневного давления на психику искусственного существования человека. И надо наверное благодарить этих районных халатных чиновников, которые не лезут к людям со своей идеологией, не прессуют их там терактами и ценами, и сами тут же наслаждаются деревенской волей. Россию обыдлили не СМИ, как говорят, а города в том виде, какими они являются в России, и это единственное, чего не стоит восстанавливать, если вдруг все снова рухнет, как всегда.
Москва слезам не верит.
Вчера к вечеру опять в Москву ворвался смог, и вообще им жарко, потеют, в метро запах гари, но как-то очень мало сочувствующих москвичам. А ведь это чуть ли не центральная тема новостей. Москва должна быть сверкающей и безмятежной, и тут вдруг какой-то смог посмел "окутать" Москву.
Как всенародное бедствие, ни с чем не сравнимое с горящей передовой Воронежа, Рязани, по крайней мере так показывают бедных москвичей, в легких шифоновых платьях, пытающихся через носовой платочек дышать, купающихся в многочисленных фонтанах, в радужных брызгах которых не скрывается летнее веселое настроение.
Закрывайте форточки смоченными в воде простынями, пейте больше воды, не перегружайте себя работой, установите по возможности кондиционеры и вентиляторы. Это же все к ним, все о них заботятся наши СМИ, предупреждают.
Так и Президент этой гарью дышит, и Премьер-министр, вдыхают вместе с москвичами запах дымящихся торфяников. Еще немного, и вся страна начнет выражать соболезнования, беспокоиться, как бы они там вообще не задохнулись.
Но Москва слезам не верит. Завидуют ей все, скажи кому-нибудь, что будешь жить в Москве, но всю жизнь дышать смогом, и поедут, и будут жить. И пробки не страшны, и лужковские точечные застройки, и милиция с дубинками.
Но мало кто заметит, что не привыкли сами москвичи жаловаться на свою хорошую по сравнению со всей Россией жизнь, а несут последнее на сборные пункты гуманитарной помощи пострадавшим от огня районам, перечисляют деньги, звонят знакомым и едут, и очень далеко, выручать и помогать. Какая это большая пропасть между тем, как должно быть и тем, как есть на самом деле.
Триумф и триумфаторы.
Все сводится к тому, что Москве третьим Римом не бывать, и не потому, что когда-то там неправильно совершали крестное знамение и увлекались мужеложеством, а потому что не соблюли слово старца Филофея: «Не преступай, царю, заповѣди, еже положиша твои прадѣды".
Прадед Ельцин Путину или дед, но завещал Конституцию не менять и чтить ее чуть ли не свято. За что и дал ему согласие на престол, и триумф права вести войны в чине главнокомандующего. Победоносные войска полковника после военных действий в Чечне должны были торжественно вступить в Москву и пройтись по Триумфальной площади, принося благодарение богам, даровавшим победу. Триумф полагался постановлением народного собрания, которое тут же должно было об этом голосовать.
Но с триумфом Путину не торопились, хотя все триумфальные атрибуты были уже на триумфаторе, и пурпуровая тога, и позолоченная обувь, и скипетр из слоновой кости, и лавровый венок на голове. Юпитер, да и только.
А не торопились потому, что по римским обычаям войны, за которые полагалась слава, должны были вестись с соседями, близкими или дальними, а наш полководец воевал все больше с собственным народом. И добычу, которую полагалось демонстрировать на триумфе, приходилось прятать от народа, словно краденую, не гордиться ею, как доблестно добытой в бою.
Если бы такой триумфатор появился в Риме перед народом на площади, его немедленно бы забросали камнями и лишили бы всех почестей, вот потому-то имел он многочисленную охрану и на прямую с людьми не общался.
Но народ все равно собирался на площади и ждал от своего правителя объяснений, но тот вместо себя отправлял войска, которые по его приказу жестоко расправлялись с недовольными. Триумфарии были тоже не из знатного рода, и не знали ничего про то, кому и за что полагается триумф. И как-то в суете за этими мелочами Москва не замечала, что лавры третьего Рима так к ней и не прилипают, несмотря на ее громкие заявления, а все больше светят откуда-то из Европы, где чтят права и обычаи, уважают и берегут свой народ.
В 6 часов вечера после войны.
31 числа как обычно на Триумфальной "в 6 часов вечера после войны", это фильм так назывался с участием Никулина. А почему бы не собраться, кому есть, что сказать, если хорошо друг друга знают, а годы летят, и они уже давно не мальчишки. И вот здесь сам собой напрашивается переход, а я помню. Но это чуть позже.
Оппозиция в России должна быть, нам это надо, и место такое должно быть, не в лесу, не на болоте, а на самом видном месте, как колокол для слепой лошади, придти и зазвонить, но не с просьбой о помощи, или как по-старинке на сельской Таганке собраться мужикам посудачить, что делать дальше. А политически грамотное общественное движение, имеющее представление о программе, о партийной дисциплине, и о средствах давления на власть в защиту всенародных интересов.
Оппозиция сегодня вырисовывается в Другую Россию и в Другую партию, и это не метафора, а реальность, которую видит для себя большинство населения и не видит, к сожалению, власть. Трудно ей власти, сытой и одетой оторваться от средиземноморских пляжей, от греческих мраморных замков и всей европейской благоустроенности, где уже давно "все решено", и понять проблемы безработных и пенсионеров, образования и лечения, пробок и взрывов метана в шахтах, и когда ее отрывают и приглашают пересчитать трупы, она только и может, что деньгами откупиться, пообещав устроить проверку аналогичных предприятий. А деньги, как всегда, налогоплательщиков, не из своего же кармана. Так что ж ей не рулить вечно, если ни за что не приходиться отвечать.
Оппозиция в России должна быть, как в любой цивилизованной стране, чтобы жизнь кое-кому не казалось такой безмятежной, чтобы было перед кем ответить не за то, что сделал, а за то, что не сделал. Народ фактически лишен голоса, лишен контролирующего статуса, и никто особо не интересуется его доверием.
Все удивляет, и условия, которые предлагают в обмен на неразгон акции, выторговывают, запугивают, преследуют, чтобы не мешали им жить, как они хотят, а народ пусть живет, как сможет.
А вот теперь, я помню, в январе, когда началась "монетизация" пенсионеры стихийно, без всякого объявления, пошли к Смольному, к Гостинке, откуда что бралось, и злость, и слезы, и стыд. Но как нас поддержали эти мальчишки, совсем еще юнцы, которые вступились за стариков, и не толпой, а организованными рядами, взявшись за руки, пошли по Невскому на Дворцовую площадь, к этому символу памятной борьбы народа за свое счастье, и ни один сотрудник правопорядка не рискнул противостоять этому движению.
Тогда мы победили. А вечером после шести еще долго стояли у метро и не расходились, абсолютно безопасные и гордые, что нас услышали, и что нашлось, кому нас защитить.
Как мы сопротивлялись религии коммунистов.
Каждый из нас до сегодняшнего дня думал, что сам себе находит источник интереса, и сам решает в смысле выбора и предпочтения, когда достаточно изучить наследие ученого и использовать рациональные зерна в своих научных работах. И вообще, были уверены, что могут быть совершенно свободными от всякой идеологии, потому как у разных людей могут быть разные интересы.
Религия меня интересовала постольку, поскольку занимала в истории довольно большой промежуток времени, и прославилась своей жестокостью к ученым, к их научным открытиям, которые подрывали ее устои. Но вот так, чтобы католики или маоисты ликовали по поводу своего католического или маоистского происхождения, как сегодня предлагают православным христианам отметить день, когда их загнали в Днепр по колено, и показали угрожающее распятие Христа, мол так будет с каждым, такого видеть не приходилось.
То, что это было насилием, сомневаться не приходится, в 988 году трудно говорить о всеобщей народной грамотности и наличия свободы выбора, да и способных изложить учение Христа были единицы, тем более, что никакого теоретического учения, как мы его сегодня понимаем, и не было, а была история рождения помазанного младенца, его взросление и казнь.
Нет, если жалко бедного Исусика, и горе это неисбывно уже 2010 лет, и никакие жертвы в сравнение с его мучениями на кресте не идут, даже те 25 миллионов ВОВ, и замученных в гестаповских и сталинских подвалах, нет, пусть празднуют и хоть душой отойдут от всех сегодняшних политических нагромождений, разобраться в которых никакому богу не под силу.
Но все это очень мне напоминает коммунистов, а тем в свое время напоминали про иконостасы Политбюро и ритуальность, и принятия в члены, и чистки партийные, и проверки на убежденность и верность партии. Всем напоминает, потому что ломали нас чисто по-христиански, с хрустом позвонков и полуденным солнцепеком, а сегодня просто спасу нет от этих духовных размышлений. Спросить бы у этих неистово крестящихся вождей отечества, как могли они допустить такого со страной, а главное с людьми, обрушить на них не только звериный капитализм, но и средневековое сознание.
И чтобы сегодня не говорили о коммунистах, как те сжигали церкви и расстреливали царя, они оказались намного искренней и честнее сегодняшних правителей, которые поповской полой прикрывают народную нищету и собственные баснословные богатства.
Я не вступаю ни в какие дискуссии на религиозную тему, я не хожу в церковь, если только посмотреть, как на памятник культуры, я переключаю каналы, когда вижу на экране озолоченных попов, но мне по-человечески жаль тех, кто приходит к ним, надеясь на помощь в своих бедах и болезнях. Я спасаюсь от церкви точно так же, как я когда-то спасалась от коммунистических проповедей, потому что не верила ни тем, ни другим, а экспериментировать больше не хочется.
Хочется лежать где-нибудь на морском побережье...
Если бы только было жарко, а то ведь душно, и в перспективе ничего хорошего. Климат меняется. Не знаю, как там по экватору люди живут, у них хотя бы ночи как ночи, но если солнце зависает над горизонтом на полгода, и мало того, что светит, так еще и греет под 40 градусов, что-то действительно должно меняться.
Погода превращается в монстра, с которым невозможно справиться, никакая техника не способна встать на пути пожаров, дыма, и тепловой беспомощности. В холод еще можно обогреть жилище, одеться потеплее, собраться покучнее, а в жару ничего не помогает. Хочется материализоваться в нейтральное вещество и лежать где-нибудь на морском побережье, омываемым время от времени прохладной волной. Ни тебе культуры, ни личности, ни общества. С полным буддийским безразличием.
Меняться будем, но чтобы вот так быстро, почти на глазах и без вариантов. Готовы. Бессмысленный мир требует поиска идеалов, чтобы получить очередной импульс к жизни, но мы бесплодны. Гуманизм себя исчерпал. Мораль безжизненно бьется в агонии перегретой атмосферы. О нас больше не думают, нас бросили, предоставили самим себе. Предчувствие катастрофы и отчаяние должно породить другого монстра, образ мирового абсурда, все так и есть - случайность жизни, слабость и агрессия..
Истории больше нет, нет времени, в котором мы обозначены, мы тлеем и ждем, что процесс дойдет до логического конца, превратив нас в залежи кокса, чтобы через миллиард лет обогреть замерзающую планету.
Все, что создавалось веками, потеряло ценность, нас больше ничего не сдерживает, мы голы и аморальны, инстинкты смещают разум, мы возвращаемся в то состояние, из которого когда-то вышли. Мы - тьма, и если еще кто-то блуждает в этой тьме на ощупь, все равно остановится, чтобы сказать - хватит.
Свобода - это не право, а основной жизненный принцип.
Есть законы для граждан какой-либо страны, например Уголовный гражданский кодекс РФ, их пишут, принимают, исправляют, дополняют и даже отменяют иногда. Но есть законы вечные, и никто их отменить не может. Это законы существования всего живого на земле, это общие правила, по которым живет та или иная группа особей. Среди этих вечных законов тоже есть деление, например, что хорошо одним, для других это гибель. Но те, за счет которых живет человек, никогда не будут считать такое положение незаконным.
Понятия справедливости у них нет. Но есть общие законы для тех и для других, забота о потомстве, строительство и защита жилища, территории, право на лидерство, право на выбор.
У людей есть представления о свободе передвижения, свободе говорить, а не молчать, свободе собираться группой и обсуждать насущные проблемы. Никто даже сомневаться не будет, по -другому не может быть. И видим, что проводятся саммиты, форумы, съезды раньше были, или совещания на уровне, встречи президента с жителями села, главное, чтобы там что-то решалось, а не просто поговорили и разошлись.
Только у людей есть стремление к справедливости, как к высшей ценности, но они, люди, так часто меняют свои ценности, что поневоле задумаешься о вечности этих устоев, а не простые ли они, гражданские, и для чего придуманы, непонятно.
Выходит, что любой закон у человека всегда под сомнением, и он его может не исполнять, но так, чтобы выходить на улицу и требовать от кого-то соблюдения закона, это уже фигура высшего пилотажа, ни одно животное до этого не додумается. За не исполнение принято наказывать.
А что дальше. Ну, вышли, потребовали, допустим, свободу слова, так как же нужно не замечать, что она уже есть, эта свобода, все уже знают, что есть такое 31 число месяца, когда ее требуют. Только никто с противоположной стороны их не слушает, а посылают войска, чтобы разгонять демонстрантов. Потому что говорить не о чем.
Вместо того, чтобы требовать эту непонятную свободу, потребовали бы что-нибудь существенное для себя, для будущего поколения, для страны своей полезного, а не дискредитировать ее, будто человек, в отличие от животного для чего-то другого создан, для тюрем, для издевательств, для уничтожения. Ведь нет же. Животные в неволе как правило даже не размножаются. Потому что свобода - это не право, а основной жизненный принцип.
Мы у него учились нестандартности.
Никита был на телевидении и говорил о Высоцком. Он волновался, он старался говорить просто, он себя контролировал, чтобы не сказать что-то лишнее. Он был ближе всех к нему, он был его сыном. Как он похож на своего отца!
Но что может быть лишним теперь, спустя 30 лет после смерти известного на весь мир поющего свои стихи человека, актера, играющего в спектаклях самого себя, но жизнь свою бездарно потративший на то, чтобы найти в ней это свое место.
Невысокого роста в белой сорочке с отложным воротником, хрупкий и стесняющийся своей не массивности, своей непохожести на состоявшихся бардов, на тех обаятельных красавцев на съемках и даже на того изысканного Гамлета, которому и терять-то было нечего, но нравилось дергать за веревочки всех этих окружавших его кукол, чтобы досадить одной лишь матери, предавшей его.
И разве это важно, сколько он был раз женат, и кто были его жены, и даже кем теперь стали его дети. Пил или не пил. Не стелили ковровых дорожек, не забрасывали цветами, а требовали стандарта. А он был против. И не он один.
Тогда в 70-е годы появился такой театр в Москве "На таганке", в этой столичной сверкающей Москве, где-то почти на окраине, мне так и казалось, и так оно и было, от пустыря его отделял только деревянный покосившийся забор, и была одноэтажная узкая сцена с кирпичной как есть кладкой задника, низким, упиравшимся артистам в головы потолком, и стулья, собранные, казалось, со всех театров. Это было его место.
Но в самом слове "таганка" сквозила история и нежелание врать, чего тогда нам всем так не хватало, и народ валил валом со всех городов, не в Большой на Ведерникова, не в театр Сатиры, где играл Миронов, а на таганку, где играл Высоцкий.
Его нестандарт заключался в его голосе, и голосе струн его повизгивающей гитары, с которой он уже к тому времени не расставался, и в магнитофонных кассетах, которые тайком переписывала вся страна. А мы тайком, на кухнях слушали, и переглядывались, а мы проглатывали комья злобы, застревающие в горле, и переживали вместе с ним его любовь, поднимались на его горы, и плыли к его аборигенам, которые почему-то съели Кука.
Мы у него учились нестандартности. А умер он, потому что был в ней одинок, а мы были еще слишком молоды.
Петушки на палочке.
Я не помню, когда мы перестали покупать конфеты. Не помню, в связи с чем это могло произойти, то ли когда сахар не с того, не с сего начинал исчезать с прилавков магазинов, а потом появлялся с двойной наценкой. Или когда всей страной перешли на Чупа-чупсы, Кет-каты, сникерсы, шоколадки, или когда чипсы картофельные пошли валом и сухарики с сыром, рыбой, ветчиной, или когда поголовно стали жевать доступную освежающую резинку. А скорее всего, когда вместо конфетки юноши стали угощать девушек пивом, а закурить сигарету было намного экзотичней, чем развернуть "Белочку" или "Мишку на Севере", да и просто предложить сигареты вместо коробки конфет в компании стало нормальным.
На праздничных столах конфет почти не увидишь, да и не к чему они были, к чаю всегда был торт воздушный, а вино сочеталось больше с фруктами, или к мясным блюдам шло. Конфеты оставались уединенным лакомством уставших от жизни женщин, а мужчины всегда говорили, что они их не едят.
Зато хорошо помню бакалейные витрины с прилипшими к стеклу детскими глазенками, рассматривающими этикетки дешевых карамелек или ирисок, "Гусиные лапки", "Буратино", "Коровка". А то и просто баночное "монпансье", изюм в шоколаде, или "маковые" плитки.
Самым доступным лакомством для нас были самодельные "петушки" на палочках по воскресеньям. Или такие длинные с накрученными фантиками, похожие на елочные хлопушки, полосатые молочные сладости местного изготовления. Особо не заморачивались и не заворачивались.
Вместе с конфетами потерялся интерес и к варенью. Мало того, что никто это варенье в магазинах не покупает и не ест, так и варить сами уже не умеют, а было время, когда купить болгарский конфитюр считалось удачей.
У меня тут одна девушка в очереди за вишней спросила, как из нее, из вишни, варенье варить, косточек много. А я отвечаю, что это самый смак, когда с чаем вишневое варенье ложкой ешь, а косточки выплевываешь на тарелочку.
С таким же интересом к косточкам отличается и абрикосовое варенье, но ядрышки очищаются от скорлупы и укладываются поверху баночки. Это еще от мамы у меня память. Для них в те времена варенье было единственным праздником и развлечением, как для нас когда-то конфеты.
Иногда вижу в транспорте, как какая-нибудь бабуля достает из потрепанной изрядно сумки карамельку "Лимонную", медленно разворачивает и начинает беззубым ртом причмокивать, а я знаю, что старикам сладкое нужно для силы и равновесия.
***
Почитаешь ленты новостей и начинаешь понимать, что одной идеологии и конституционной болтовни уже мало, классиков и заповедей так, чтобы к ним прислушивались и выполняли, ой как мало, инструкций и рекомендаций, это вообще ноль, особенно в отношении прав, свобод и обязанностей, но все определенней выступает насилие, страх и безумие толпы, разнузданная военщина, вообразившая себя высшей справедливостью.
***
Отделение России от азиатских чурок и прибалтийских сверхсуществ произошло не благодаря возросшему самосознанию, а вопреки ее желанию продолжать корректировать мировой порядок, опираясь на интернационализм, отделение, которое связано больше с непониманием этого порядка, чем с предвидением последствий такого суверенитета.
***
Молодость, это когда живешь и хочется,
а старость, это когда не хочется, но живешь.
***
Если не можешь больше запрещать свободу, преподнеси ее как великое одолжение народу.
***
Политика - это, когда есть цель, но утерян смысл, и приходится делать вид, что ты его ищешь.
Это, когда ничего не знаешь, но боишься, как бы чего не вышло, поэтому без конца лавируешь, чтобы тебе поверили, а на самом деле ты либо устал, либо состарился, но не можешь уйти просто так.
Это, когда ты знаешь, что нужно молчать, потому что за тебя будут говорить остальные, когда дело касается цели, чтобы им было на кого сослаться и прикрыть собственные цели. Политика собственника - продать то, что ему не нужно; у народа нет политики, а есть задача, вовремя догадаться и свалить куда-нибудь от твоей политики, но чаще всего бывает, что бежать уже некуда.
О какой свободе говорил Путин.
У берегов Америки высится статуя Свободы, держит она в руке символ свободы - горящий факел знаний, "просвещающая мир", а ногой стоит на разорванных оковах, наручниках., сдерживающих творческое стремление просветленных умов. Мне захотелось тоже что-то подобное увидеть у берегов России. Что и где это можно соорудить и поставить. В Сочи, конечно, берег, но такой разноцветный, что никакая символика нас не олицетворит. Дальне-восточный берег Приморья как-то от Европы и от Москвы далековато, остается Питер, как Петр говорил, все флаги в гости будут к нам.
И опять вопрос, что поставить, нам же такое надо, чтобы нас точно характеризовало, кто мы и что мы. Понятно, что это должно быть из области не материальной, там газ, лес, медведь косолапый, а из области духовной, чтобы как-то с мечтой было связано, о целях наших великих говорило, или о ценностях непреходящих.
Знания - это для нас не символ, бегут и буду убегать наши ученые в зарубежье, да и повторяться не хочется, уже есть. Со свободой тоже ничего не получится, наручники - вот у нас символ, и благополучия и порядка, чего нам от них освобождаться. О целях хорошо Грызлов сказал, консерватизм - наша цель, ну что, консервную банку что ли увековечить. Может что библейское вспомнить, что Христа почитаем, что распятие для нас единственный символ страданий наших во имя спасения мира и всего человечества. Так мусульмане обидятся, и другие там тоже голос подадут против. Если по старинке, в смысле гостеприимства, хлеб-соль на полотенце, так не больно-то мы этим хлебом богаты, все продукты ввозим, все у нас импортное.
В общем, как я поняла, с символикой у нас напряг. И тут Владимир Владимирович Путин идею подал. Россия, это же страна дорог, это же транспортная держава на огромных расстояниях держится, это же боль наша и слава, вот она, мечта: и платные автотрассы, и "Сапсаны", и боинги, пусть и не наши, и "Мистрали" французские. Это у нас не отнимешь. А машины в городах, работы просто не впроворот с этим транспортом и попутно с путевыми постройками, мостами, виадуками, тоннелями, метро.Так и космос не забыть надо.
Идею-то подал, но в другом смысле. Как он сказал на байк-шоу в Севастополе:
"Байк- самый демократичный вид транспорта. Байк - самый смелый, отчаянный, он дает обладателю сладкое чувство свободы, и поэтому без всякого преувеличения можно точно сказать, что байк - это символ свободы. Вы приехали сюда, потому что вы свободные люди, можете приехать куда захотите, и то, что здесь собралось огромное количество людей из разных стран Европы, очень символично.Это говорит о том, что мы уже в едином пространстве и можем жить, как говорил Маяковский, единым человечным общежитием".
О какой свободе говорил Путин, понятно, о свободе передвижения, за которой тянется идея общего пространства и демократических норм пребывания в этом движимом пространстве.
Байк или не байк, но движение у нас колесо олицетворяет, железнодорожники к нему еще крылья приделали,авиаторы вообще одни крылья используют в виде символа аэрофлота, и вообще этой символики хоть отбавляй и пруд пруди. Да и сами граждане у нас непоседы, мотаются почем зря из конца в конец, где ж тут дорог напосешься.
Вот мне и подумалось, что надо бы между ними конкурс устроить на победителя и поставить какой-нибудь символ вечного движения к светлому будущему. И справедливо будет и оптимистично.
Однажды президент одной страны собрал представителей творческой интеллигенции посоветоваться, как построить гражданское общество, так чтобы люди были политически активными, не боялись бы отстаивать свою точку зрения, объективно критиковали бы власть и выдвигали бы свои предложения.
Политологи подумали и сказали, а что, надо людям помочь, будем засылать в их ряды своих людей, чтобы они провоцировали толпу на возмущение, как будто это идет от самого народа, а со своей стороны не нажимать сильно, пускать их по определенному коридору и даже создавать видимость, что все их акции имеют успех.
Журналисты сказали, что они будут обострять любые политические конфликты, создавать представления о наличие партий и партийной конкуренции, убеждать в небесполезности их усилий, провоцируя учить не поддаваться на провокации.
Литераторы поклялись выдавать на гора патриотическую литературу, не скрывать мерзостей разлагающейся надстройки, обнажать ее духовную гнилость и пустоту.
Музыканты пообещали создать такую поп музыку, которая приподнимала бы людей над миром и служила единственным языком общения, чтобы они даже без слов понимали друг друга.
Попы сказали, что они вместо проповедей о Христе, будут читать лекции о международном положении.
И тут началось, рабочие, вместо того, чтобы работать, пошли на митинги и стали требовали повышение заработной платы, экологи стали забрасывать людей листовками о чистоте окружающей среды, молодежь не снимала наушники и слушала музыку перемен, домохозяйки сидели у телевизоров и каждые полчаса слушали новости, а верующие возмущались происками империалистов и объединялись с другими конфессиями в одну мировую религию.
И никто не заметил, как обветшали их дома, как устарело и пришло в негодность оборудование, как исчезли из магазинов продукты, и не было фабрик, чтобы сшить этим бастующим безумцам одежду и даже знамя, которое они собирались водрузить над своим новым Домом правительства.
Задумался тогда президент этой страны, потому что он был сам по себе не глупым человеком, зачем ему гражданское общество без строителей и водителей, без студентов и домохозяек, которым не будет нужен президент, а только дай вволю повозмущаться на митингах и концертах, и решил о гражданском обществе больше не заикаться.
Политическая кухня.
Я тут на своей политической кухне сижу и что думаю, зачем Путин Медведева Президентом сделал. Если так бы все по-хорошему выбирали, никто за него не проголосовал бы, снова Путина на третий срок бы выбрали. А тут волевое решение, обещал и сделал. То, что на Конституцию ссылаются, мол чтобы не нарушать, мол нет там третьего срока одному лицу, так в это с трудом верится, больно они ее соблюдают. И менять почему-то не хотят. Третий срок, понятно, - нарушение, а отсутствие выборов - не нарушение, а разгон мирных людей на площадях - не нарушение.
Видно не просто так эти сроки существуют, чтобы было на кого ссылаться и сравнивать. А сроки на 4-ре года или два раза по четыре, так это как срединная проверка, выдержал, рули дальше. Тут видимо и ответ надо искать.
Медведев как пришел, так первым делом изменил Конституцию, внес поправку на 6 лет. Видно, что для них это самое больное место, сколько лет, а все остальное ерунда.
Размах, конечно, есть, и армия, и полиция, и Сочи, и Сколково, и остров Русский, и теперь вот сельское хозяйство, нет худа без добра, а так бы все казуистикой занимались, граждан бы учили с электронным правительством общаться в режиме онлайн.
Но ведь этим реформам конца краю не будет. Я так примерно представляю, что должно в итоге из России получиться. Квадратно-гнездовой способ монастырского владения землей, плюс окончательно оторвавшаяся от земли городская инфраструктура центра, повернутая на туризм, а народ, как местная достопримечательность с национальной средневековой культурой русской глубинки, но это при условии, что все природные ресурсы принадлежат международному капиталу. Нет? Ну да, ведь мы в Европу стремимся, так и стремитесь, никто вам не мешает.
А сроки, это выходит чисто психологическая категория, чтобы никому и в голову не могло прийти, что жить можно по-другому.
Дача в Каннельярви.
В последнее время я ее даже не встречаю, но знаю, что у нее где-то дача в Каннельярви, со смородиной и крыжовником. А подружились мы с ней на пляже в Солнечном, куда за неимением дачи привозили летом своих детей, у меня мальчик, а у нее была девочка. Мы тогда обе были холостячки и время от времени осматривались в поиске интересных собеседников, и незаметно как-то примкнули к группе волейболистов.
На нас они не обращали ни малейшего внимания. Зато мы подолгу обсуждали, лежа на песочке в тени тощих березок, достоинства каждого. Даже пробовали играть в волейбол, не с ними, конечно, а в кружочек с такими же чайниками, как мы.
К концу лета обе уже сделали выбор и теперь ждали удобного случая для знакомства. Но такой случай все никак не предоставлялся. Ни в это лето, и ни в следующее. Дети росли. Я своего уже устраивала в техникум, а она свою дочь в институт, и появляться на пляже стали редко. Чего нельзя было сказать о волейболистах. Давно слитая и спаянная команда еще играющих и уже не играющих мастеров приходила на пляж с завидным постоянством. Держались они всегда своим особым коллективом, чай пили вместе, иногда и что покрепче, и по домам на машинах.
Осень в лесу не так интересна, как у морской кромки, когда уже остывшая волна побулькивает приливчиком и намывает воспоминания. Суетятся чайки, собираясь перебазироваться на зиму поближе к городским помойкам, в небе гогочут журавли, делая пробные полеты с молодняком, и люди смотрятся озабоченными, убирая рыболовные снасти, переворачивая лодки для просушки, и еще сидят и не уходят на теплом берегу, не в силах расстаться с этой водяной романтикой.
Одним таким сентябрьским днем выбралась я опять сюда погулять из своей коммуналки. И вижу перемены. Подруга моя вовсю играет с этими волейболистами, пользуясь всеобщим вниманием. А девочка ее, еще не совершеннолетняя по моим подсчетам, под березками интимно обнимается с тем интересным человеком, который когда-то нравился ее маме. Чего не сделает женщина ради своей любви, даже отдаст по рукам свое единственное дитя. Как потом выяснилось, они даже жребий тянули, кто первый. И все это при обоюдном согласии обеих сторон, а вы говорите, изнасиловали.
Берег был совершенно безлюдным, березки облетели, и только азартные крики волейболистов разрывали эту слежавшуюся пустоту осени и душ, выхолощенных жестокой игрой.
Чем жив ЖЖ.
Наивность - чувство не редкое, но ценное, потому что защищает, но не глупость, а то сочетание доверчивости, отваги и умиления, когда крохотная птичка-невеличка бросается в бой с монстрами, не думая, что от нее может остаться мокрое пятно, и не рассчитывает ни на что, а только на удивление при виде этого отчаянного акта.
И казалось мне по началу , что в ЖЖ сплошь невелички чирикают себе в своих журнальчиках, порхают с листочка на листочек, жалеют или хвалят друг друга, а иногда и покритикуют, но чисто по-дружески.
Так и я, начирикала себе одну страничку, вторую страничку, ни с кем так особо и не подружилась, а тут вдруг однажды доходит до меня великая тайна, чем жив ЖЖ.
И не так, чтобы эта тайна на дороге валялась, или кто вразумил бы доходчиво, все, известно, доходит методом проб и ошибок или в результате озарения. Вот и озарилась я однажды, когда пожалела одного блоггера ТОП. ЛАПа, вступилась за него с одним хамом, поддерживала и наставляла, пока выяснилось, что нет никакой путинской РЫНДЫ, и никто на него за клевету в суд не подавал, а что это вброс читой воды дерущихся между собой партократов и управленцев.
Раньше такому работнику надо было с народом встречаться, свою аудиторию иметь, на собрания ходить, выступать, то есть авторитет масс себе завоевывать, чтобы на предстоящих выборах заручиться поддержкой и повыше подняться от простого парторга до райкома, до обкома, и там и до Политбюро недалеко.
Вот ведь что было раньше. Да и вообще, народ был всегда проблемой и самой неустойчивой конъюнктурой роста. Да и соперников полно, выделиться надо, отличиться, чтобы заметили, оценили. Еще думала, что ушло такое продвижение наверх в забытое прошлое вместе со статьей 56 Конституции о руководящей роли КПСС.
А вот и не ушло, как оказалось, а живет и процветает, и не где-нибудь, а в интернете, и именно в ЖЖ. Тут тебе и народ, и критика, и анализ настроений, и срез разногласий, и все на блюдечке, никуда ходить не надо. Вот они где грызутся, а я-то по наивности думала, что это демократия у нас, свобода слова, отсутствие цензуры, самовыражение и творчество для всех желающих.
И еще думала, что интеллигентные люди, а матом ругаются, и так чтобы кто останавливал, никого, где-то же им надо соперников гнуть, но главное, иметь эту виртуальную поддержку наивных тушканчиков вроде меня.
Один Лимонов только молчит в ЖЖ, ни пропаганды, ни наскоков, ни срачей, он предпочитает по-старинке, на площади с рупором и флагами себе авторитет завоевывать. Не цепляется он ни за пожары, ни за смог над городом, ни за отсутствие марлевых повязок или рынд на деревне. Не солидно все-таки, считает, потому что видимо понимает, в чем она настоящая политика заключается, в порядочности, только и всего. А я, выходит, попала.
Восстановительные традиции непобедимы.
Все, что можно было переименовать, вернуть на место, принять за основу, все уже сделали, а живем, как в СССР, требуем, возмущаемся, ждем с моря погоды.
Флаг ладно, хотя красный флаг был более наполнен героическими подвигами для понятия флага, чем этот власовский символ изгнанных белогвардейцев, а гимн, это что-то, не смеюсь, а плачу, сколько туда втолкано "ценностей" в полном противоречии с нормами стилистики языка, ценностями, которые с большим трудом можно осознать таковыми. Все равно, слов никто не знает, и поют как под фонограмму, рты открывают.
Милиция теперь будет полицией, тоже всколыхнули пласт истории, спрашивается, зачем, так ведь и аргументов подходящих нет, так же, как переворот делали на капитализм, будем жить "как все".
Рассуждение недорослей, поздновато было "как все", когда проблема была только в одном, каким образом присвоить рудники, скважины, прииски. Это потом народ все поймет, а тогда потрясали якобы "попранными" ценностями демократии, подняв со дна весь преступный мир, жаждущий такого освобождения.
Двадцать лет делили, продавали, кутили, не обошлось и без "облика морале", предназначенного восстановить русскую идентичность на фашистский манер, чуть ли не заставив русских девушек поголовно перекрашиваться в блондинок, только вот не рассчитали, что парни все больше русые, а то и шатены от этих блондинок получаются.
Храмы заработали, о душе вспомнили, каяться начали, крестики носят, а то кресты, все в православные рванули. "Как все" тут не получится, у капитализма один бог - деньги, и опять ломают человека, и внешне и внутренне, а ему никак не вырваться из этой археологии, и не осмыслить себя в ней, кроме как инородным существом, не примкнуть, поверив, а устраниться и обособиться где-нибудь на дачной грядке, согнувшись в три погибели.
Никто не думал, что вся эта так долго и упорно восстанавливаемая рухлядь может рухнуть в одночасье в пламени пересохших от жары лесов и земель, выжигаемая вместе с природой и последней надеждой у брошенных в захолустье людей на какие-то перемены.
Но восстановительная традиция непобедима, опять приезжает богатый барин, опять холопы стоят на коленях и просят вернуть им их убогое жилье, а на самом деле - их свободу от города, от смога и пробок, от этого общественно необходимого каждодневного давления на психику искусственного существования человека. И надо наверное благодарить этих районных халатных чиновников, которые не лезут к людям со своей идеологией, не прессуют их там терактами и ценами, и сами тут же наслаждаются деревенской волей. Россию обыдлили не СМИ, как говорят, а города в том виде, какими они являются в России, и это единственное, чего не стоит восстанавливать, если вдруг все снова рухнет, как всегда.
Москва слезам не верит.
Вчера к вечеру опять в Москву ворвался смог, и вообще им жарко, потеют, в метро запах гари, но как-то очень мало сочувствующих москвичам. А ведь это чуть ли не центральная тема новостей. Москва должна быть сверкающей и безмятежной, и тут вдруг какой-то смог посмел "окутать" Москву.
Как всенародное бедствие, ни с чем не сравнимое с горящей передовой Воронежа, Рязани, по крайней мере так показывают бедных москвичей, в легких шифоновых платьях, пытающихся через носовой платочек дышать, купающихся в многочисленных фонтанах, в радужных брызгах которых не скрывается летнее веселое настроение.
Закрывайте форточки смоченными в воде простынями, пейте больше воды, не перегружайте себя работой, установите по возможности кондиционеры и вентиляторы. Это же все к ним, все о них заботятся наши СМИ, предупреждают.
Так и Президент этой гарью дышит, и Премьер-министр, вдыхают вместе с москвичами запах дымящихся торфяников. Еще немного, и вся страна начнет выражать соболезнования, беспокоиться, как бы они там вообще не задохнулись.
Но Москва слезам не верит. Завидуют ей все, скажи кому-нибудь, что будешь жить в Москве, но всю жизнь дышать смогом, и поедут, и будут жить. И пробки не страшны, и лужковские точечные застройки, и милиция с дубинками.
Но мало кто заметит, что не привыкли сами москвичи жаловаться на свою хорошую по сравнению со всей Россией жизнь, а несут последнее на сборные пункты гуманитарной помощи пострадавшим от огня районам, перечисляют деньги, звонят знакомым и едут, и очень далеко, выручать и помогать. Какая это большая пропасть между тем, как должно быть и тем, как есть на самом деле.
Триумф и триумфаторы.
Все сводится к тому, что Москве третьим Римом не бывать, и не потому, что когда-то там неправильно совершали крестное знамение и увлекались мужеложеством, а потому что не соблюли слово старца Филофея: «Не преступай, царю, заповѣди, еже положиша твои прадѣды".
Прадед Ельцин Путину или дед, но завещал Конституцию не менять и чтить ее чуть ли не свято. За что и дал ему согласие на престол, и триумф права вести войны в чине главнокомандующего. Победоносные войска полковника после военных действий в Чечне должны были торжественно вступить в Москву и пройтись по Триумфальной площади, принося благодарение богам, даровавшим победу. Триумф полагался постановлением народного собрания, которое тут же должно было об этом голосовать.
Но с триумфом Путину не торопились, хотя все триумфальные атрибуты были уже на триумфаторе, и пурпуровая тога, и позолоченная обувь, и скипетр из слоновой кости, и лавровый венок на голове. Юпитер, да и только.
А не торопились потому, что по римским обычаям войны, за которые полагалась слава, должны были вестись с соседями, близкими или дальними, а наш полководец воевал все больше с собственным народом. И добычу, которую полагалось демонстрировать на триумфе, приходилось прятать от народа, словно краденую, не гордиться ею, как доблестно добытой в бою.
Если бы такой триумфатор появился в Риме перед народом на площади, его немедленно бы забросали камнями и лишили бы всех почестей, вот потому-то имел он многочисленную охрану и на прямую с людьми не общался.
Но народ все равно собирался на площади и ждал от своего правителя объяснений, но тот вместо себя отправлял войска, которые по его приказу жестоко расправлялись с недовольными. Триумфарии были тоже не из знатного рода, и не знали ничего про то, кому и за что полагается триумф. И как-то в суете за этими мелочами Москва не замечала, что лавры третьего Рима так к ней и не прилипают, несмотря на ее громкие заявления, а все больше светят откуда-то из Европы, где чтят права и обычаи, уважают и берегут свой народ.
В 6 часов вечера после войны.
31 числа как обычно на Триумфальной "в 6 часов вечера после войны", это фильм так назывался с участием Никулина. А почему бы не собраться, кому есть, что сказать, если хорошо друг друга знают, а годы летят, и они уже давно не мальчишки. И вот здесь сам собой напрашивается переход, а я помню. Но это чуть позже.
Оппозиция в России должна быть, нам это надо, и место такое должно быть, не в лесу, не на болоте, а на самом видном месте, как колокол для слепой лошади, придти и зазвонить, но не с просьбой о помощи, или как по-старинке на сельской Таганке собраться мужикам посудачить, что делать дальше. А политически грамотное общественное движение, имеющее представление о программе, о партийной дисциплине, и о средствах давления на власть в защиту всенародных интересов.
Оппозиция сегодня вырисовывается в Другую Россию и в Другую партию, и это не метафора, а реальность, которую видит для себя большинство населения и не видит, к сожалению, власть. Трудно ей власти, сытой и одетой оторваться от средиземноморских пляжей, от греческих мраморных замков и всей европейской благоустроенности, где уже давно "все решено", и понять проблемы безработных и пенсионеров, образования и лечения, пробок и взрывов метана в шахтах, и когда ее отрывают и приглашают пересчитать трупы, она только и может, что деньгами откупиться, пообещав устроить проверку аналогичных предприятий. А деньги, как всегда, налогоплательщиков, не из своего же кармана. Так что ж ей не рулить вечно, если ни за что не приходиться отвечать.
Оппозиция в России должна быть, как в любой цивилизованной стране, чтобы жизнь кое-кому не казалось такой безмятежной, чтобы было перед кем ответить не за то, что сделал, а за то, что не сделал. Народ фактически лишен голоса, лишен контролирующего статуса, и никто особо не интересуется его доверием.
Все удивляет, и условия, которые предлагают в обмен на неразгон акции, выторговывают, запугивают, преследуют, чтобы не мешали им жить, как они хотят, а народ пусть живет, как сможет.
А вот теперь, я помню, в январе, когда началась "монетизация" пенсионеры стихийно, без всякого объявления, пошли к Смольному, к Гостинке, откуда что бралось, и злость, и слезы, и стыд. Но как нас поддержали эти мальчишки, совсем еще юнцы, которые вступились за стариков, и не толпой, а организованными рядами, взявшись за руки, пошли по Невскому на Дворцовую площадь, к этому символу памятной борьбы народа за свое счастье, и ни один сотрудник правопорядка не рискнул противостоять этому движению.
Тогда мы победили. А вечером после шести еще долго стояли у метро и не расходились, абсолютно безопасные и гордые, что нас услышали, и что нашлось, кому нас защитить.
Как мы сопротивлялись религии коммунистов.
Каждый из нас до сегодняшнего дня думал, что сам себе находит источник интереса, и сам решает в смысле выбора и предпочтения, когда достаточно изучить наследие ученого и использовать рациональные зерна в своих научных работах. И вообще, были уверены, что могут быть совершенно свободными от всякой идеологии, потому как у разных людей могут быть разные интересы.
Религия меня интересовала постольку, поскольку занимала в истории довольно большой промежуток времени, и прославилась своей жестокостью к ученым, к их научным открытиям, которые подрывали ее устои. Но вот так, чтобы католики или маоисты ликовали по поводу своего католического или маоистского происхождения, как сегодня предлагают православным христианам отметить день, когда их загнали в Днепр по колено, и показали угрожающее распятие Христа, мол так будет с каждым, такого видеть не приходилось.
То, что это было насилием, сомневаться не приходится, в 988 году трудно говорить о всеобщей народной грамотности и наличия свободы выбора, да и способных изложить учение Христа были единицы, тем более, что никакого теоретического учения, как мы его сегодня понимаем, и не было, а была история рождения помазанного младенца, его взросление и казнь.
Нет, если жалко бедного Исусика, и горе это неисбывно уже 2010 лет, и никакие жертвы в сравнение с его мучениями на кресте не идут, даже те 25 миллионов ВОВ, и замученных в гестаповских и сталинских подвалах, нет, пусть празднуют и хоть душой отойдут от всех сегодняшних политических нагромождений, разобраться в которых никакому богу не под силу.
Но все это очень мне напоминает коммунистов, а тем в свое время напоминали про иконостасы Политбюро и ритуальность, и принятия в члены, и чистки партийные, и проверки на убежденность и верность партии. Всем напоминает, потому что ломали нас чисто по-христиански, с хрустом позвонков и полуденным солнцепеком, а сегодня просто спасу нет от этих духовных размышлений. Спросить бы у этих неистово крестящихся вождей отечества, как могли они допустить такого со страной, а главное с людьми, обрушить на них не только звериный капитализм, но и средневековое сознание.
И чтобы сегодня не говорили о коммунистах, как те сжигали церкви и расстреливали царя, они оказались намного искренней и честнее сегодняшних правителей, которые поповской полой прикрывают народную нищету и собственные баснословные богатства.
Я не вступаю ни в какие дискуссии на религиозную тему, я не хожу в церковь, если только посмотреть, как на памятник культуры, я переключаю каналы, когда вижу на экране озолоченных попов, но мне по-человечески жаль тех, кто приходит к ним, надеясь на помощь в своих бедах и болезнях. Я спасаюсь от церкви точно так же, как я когда-то спасалась от коммунистических проповедей, потому что не верила ни тем, ни другим, а экспериментировать больше не хочется.
Хочется лежать где-нибудь на морском побережье...
Если бы только было жарко, а то ведь душно, и в перспективе ничего хорошего. Климат меняется. Не знаю, как там по экватору люди живут, у них хотя бы ночи как ночи, но если солнце зависает над горизонтом на полгода, и мало того, что светит, так еще и греет под 40 градусов, что-то действительно должно меняться.
Погода превращается в монстра, с которым невозможно справиться, никакая техника не способна встать на пути пожаров, дыма, и тепловой беспомощности. В холод еще можно обогреть жилище, одеться потеплее, собраться покучнее, а в жару ничего не помогает. Хочется материализоваться в нейтральное вещество и лежать где-нибудь на морском побережье, омываемым время от времени прохладной волной. Ни тебе культуры, ни личности, ни общества. С полным буддийским безразличием.
Меняться будем, но чтобы вот так быстро, почти на глазах и без вариантов. Готовы. Бессмысленный мир требует поиска идеалов, чтобы получить очередной импульс к жизни, но мы бесплодны. Гуманизм себя исчерпал. Мораль безжизненно бьется в агонии перегретой атмосферы. О нас больше не думают, нас бросили, предоставили самим себе. Предчувствие катастрофы и отчаяние должно породить другого монстра, образ мирового абсурда, все так и есть - случайность жизни, слабость и агрессия..
Истории больше нет, нет времени, в котором мы обозначены, мы тлеем и ждем, что процесс дойдет до логического конца, превратив нас в залежи кокса, чтобы через миллиард лет обогреть замерзающую планету.
Все, что создавалось веками, потеряло ценность, нас больше ничего не сдерживает, мы голы и аморальны, инстинкты смещают разум, мы возвращаемся в то состояние, из которого когда-то вышли. Мы - тьма, и если еще кто-то блуждает в этой тьме на ощупь, все равно остановится, чтобы сказать - хватит.
Свобода - это не право, а основной жизненный принцип.
Есть законы для граждан какой-либо страны, например Уголовный гражданский кодекс РФ, их пишут, принимают, исправляют, дополняют и даже отменяют иногда. Но есть законы вечные, и никто их отменить не может. Это законы существования всего живого на земле, это общие правила, по которым живет та или иная группа особей. Среди этих вечных законов тоже есть деление, например, что хорошо одним, для других это гибель. Но те, за счет которых живет человек, никогда не будут считать такое положение незаконным.
Понятия справедливости у них нет. Но есть общие законы для тех и для других, забота о потомстве, строительство и защита жилища, территории, право на лидерство, право на выбор.
У людей есть представления о свободе передвижения, свободе говорить, а не молчать, свободе собираться группой и обсуждать насущные проблемы. Никто даже сомневаться не будет, по -другому не может быть. И видим, что проводятся саммиты, форумы, съезды раньше были, или совещания на уровне, встречи президента с жителями села, главное, чтобы там что-то решалось, а не просто поговорили и разошлись.
Только у людей есть стремление к справедливости, как к высшей ценности, но они, люди, так часто меняют свои ценности, что поневоле задумаешься о вечности этих устоев, а не простые ли они, гражданские, и для чего придуманы, непонятно.
Выходит, что любой закон у человека всегда под сомнением, и он его может не исполнять, но так, чтобы выходить на улицу и требовать от кого-то соблюдения закона, это уже фигура высшего пилотажа, ни одно животное до этого не додумается. За не исполнение принято наказывать.
А что дальше. Ну, вышли, потребовали, допустим, свободу слова, так как же нужно не замечать, что она уже есть, эта свобода, все уже знают, что есть такое 31 число месяца, когда ее требуют. Только никто с противоположной стороны их не слушает, а посылают войска, чтобы разгонять демонстрантов. Потому что говорить не о чем.
Вместо того, чтобы требовать эту непонятную свободу, потребовали бы что-нибудь существенное для себя, для будущего поколения, для страны своей полезного, а не дискредитировать ее, будто человек, в отличие от животного для чего-то другого создан, для тюрем, для издевательств, для уничтожения. Ведь нет же. Животные в неволе как правило даже не размножаются. Потому что свобода - это не право, а основной жизненный принцип.
Мы у него учились нестандартности.
Никита был на телевидении и говорил о Высоцком. Он волновался, он старался говорить просто, он себя контролировал, чтобы не сказать что-то лишнее. Он был ближе всех к нему, он был его сыном. Как он похож на своего отца!
Но что может быть лишним теперь, спустя 30 лет после смерти известного на весь мир поющего свои стихи человека, актера, играющего в спектаклях самого себя, но жизнь свою бездарно потративший на то, чтобы найти в ней это свое место.
Невысокого роста в белой сорочке с отложным воротником, хрупкий и стесняющийся своей не массивности, своей непохожести на состоявшихся бардов, на тех обаятельных красавцев на съемках и даже на того изысканного Гамлета, которому и терять-то было нечего, но нравилось дергать за веревочки всех этих окружавших его кукол, чтобы досадить одной лишь матери, предавшей его.
И разве это важно, сколько он был раз женат, и кто были его жены, и даже кем теперь стали его дети. Пил или не пил. Не стелили ковровых дорожек, не забрасывали цветами, а требовали стандарта. А он был против. И не он один.
Тогда в 70-е годы появился такой театр в Москве "На таганке", в этой столичной сверкающей Москве, где-то почти на окраине, мне так и казалось, и так оно и было, от пустыря его отделял только деревянный покосившийся забор, и была одноэтажная узкая сцена с кирпичной как есть кладкой задника, низким, упиравшимся артистам в головы потолком, и стулья, собранные, казалось, со всех театров. Это было его место.
Но в самом слове "таганка" сквозила история и нежелание врать, чего тогда нам всем так не хватало, и народ валил валом со всех городов, не в Большой на Ведерникова, не в театр Сатиры, где играл Миронов, а на таганку, где играл Высоцкий.
Его нестандарт заключался в его голосе, и голосе струн его повизгивающей гитары, с которой он уже к тому времени не расставался, и в магнитофонных кассетах, которые тайком переписывала вся страна. А мы тайком, на кухнях слушали, и переглядывались, а мы проглатывали комья злобы, застревающие в горле, и переживали вместе с ним его любовь, поднимались на его горы, и плыли к его аборигенам, которые почему-то съели Кука.
Мы у него учились нестандартности. А умер он, потому что был в ней одинок, а мы были еще слишком молоды.
Петушки на палочке.
Я не помню, когда мы перестали покупать конфеты. Не помню, в связи с чем это могло произойти, то ли когда сахар не с того, не с сего начинал исчезать с прилавков магазинов, а потом появлялся с двойной наценкой. Или когда всей страной перешли на Чупа-чупсы, Кет-каты, сникерсы, шоколадки, или когда чипсы картофельные пошли валом и сухарики с сыром, рыбой, ветчиной, или когда поголовно стали жевать доступную освежающую резинку. А скорее всего, когда вместо конфетки юноши стали угощать девушек пивом, а закурить сигарету было намного экзотичней, чем развернуть "Белочку" или "Мишку на Севере", да и просто предложить сигареты вместо коробки конфет в компании стало нормальным.
На праздничных столах конфет почти не увидишь, да и не к чему они были, к чаю всегда был торт воздушный, а вино сочеталось больше с фруктами, или к мясным блюдам шло. Конфеты оставались уединенным лакомством уставших от жизни женщин, а мужчины всегда говорили, что они их не едят.
Зато хорошо помню бакалейные витрины с прилипшими к стеклу детскими глазенками, рассматривающими этикетки дешевых карамелек или ирисок, "Гусиные лапки", "Буратино", "Коровка". А то и просто баночное "монпансье", изюм в шоколаде, или "маковые" плитки.
Самым доступным лакомством для нас были самодельные "петушки" на палочках по воскресеньям. Или такие длинные с накрученными фантиками, похожие на елочные хлопушки, полосатые молочные сладости местного изготовления. Особо не заморачивались и не заворачивались.
Вместе с конфетами потерялся интерес и к варенью. Мало того, что никто это варенье в магазинах не покупает и не ест, так и варить сами уже не умеют, а было время, когда купить болгарский конфитюр считалось удачей.
У меня тут одна девушка в очереди за вишней спросила, как из нее, из вишни, варенье варить, косточек много. А я отвечаю, что это самый смак, когда с чаем вишневое варенье ложкой ешь, а косточки выплевываешь на тарелочку.
С таким же интересом к косточкам отличается и абрикосовое варенье, но ядрышки очищаются от скорлупы и укладываются поверху баночки. Это еще от мамы у меня память. Для них в те времена варенье было единственным праздником и развлечением, как для нас когда-то конфеты.
Иногда вижу в транспорте, как какая-нибудь бабуля достает из потрепанной изрядно сумки карамельку "Лимонную", медленно разворачивает и начинает беззубым ртом причмокивать, а я знаю, что старикам сладкое нужно для силы и равновесия.
***
Почитаешь ленты новостей и начинаешь понимать, что одной идеологии и конституционной болтовни уже мало, классиков и заповедей так, чтобы к ним прислушивались и выполняли, ой как мало, инструкций и рекомендаций, это вообще ноль, особенно в отношении прав, свобод и обязанностей, но все определенней выступает насилие, страх и безумие толпы, разнузданная военщина, вообразившая себя высшей справедливостью.
***
Отделение России от азиатских чурок и прибалтийских сверхсуществ произошло не благодаря возросшему самосознанию, а вопреки ее желанию продолжать корректировать мировой порядок, опираясь на интернационализм, отделение, которое связано больше с непониманием этого порядка, чем с предвидением последствий такого суверенитета.
***
Молодость, это когда живешь и хочется,
а старость, это когда не хочется, но живешь.
***
Если не можешь больше запрещать свободу, преподнеси ее как великое одолжение народу.
***
Политика - это, когда есть цель, но утерян смысл, и приходится делать вид, что ты его ищешь.
Это, когда ничего не знаешь, но боишься, как бы чего не вышло, поэтому без конца лавируешь, чтобы тебе поверили, а на самом деле ты либо устал, либо состарился, но не можешь уйти просто так.
Это, когда ты знаешь, что нужно молчать, потому что за тебя будут говорить остальные, когда дело касается цели, чтобы им было на кого сослаться и прикрыть собственные цели. Политика собственника - продать то, что ему не нужно; у народа нет политики, а есть задача, вовремя догадаться и свалить куда-нибудь от твоей политики, но чаще всего бывает, что бежать уже некуда.
О какой свободе говорил Путин.
У берегов Америки высится статуя Свободы, держит она в руке символ свободы - горящий факел знаний, "просвещающая мир", а ногой стоит на разорванных оковах, наручниках., сдерживающих творческое стремление просветленных умов. Мне захотелось тоже что-то подобное увидеть у берегов России. Что и где это можно соорудить и поставить. В Сочи, конечно, берег, но такой разноцветный, что никакая символика нас не олицетворит. Дальне-восточный берег Приморья как-то от Европы и от Москвы далековато, остается Питер, как Петр говорил, все флаги в гости будут к нам.
И опять вопрос, что поставить, нам же такое надо, чтобы нас точно характеризовало, кто мы и что мы. Понятно, что это должно быть из области не материальной, там газ, лес, медведь косолапый, а из области духовной, чтобы как-то с мечтой было связано, о целях наших великих говорило, или о ценностях непреходящих.
Знания - это для нас не символ, бегут и буду убегать наши ученые в зарубежье, да и повторяться не хочется, уже есть. Со свободой тоже ничего не получится, наручники - вот у нас символ, и благополучия и порядка, чего нам от них освобождаться. О целях хорошо Грызлов сказал, консерватизм - наша цель, ну что, консервную банку что ли увековечить. Может что библейское вспомнить, что Христа почитаем, что распятие для нас единственный символ страданий наших во имя спасения мира и всего человечества. Так мусульмане обидятся, и другие там тоже голос подадут против. Если по старинке, в смысле гостеприимства, хлеб-соль на полотенце, так не больно-то мы этим хлебом богаты, все продукты ввозим, все у нас импортное.
В общем, как я поняла, с символикой у нас напряг. И тут Владимир Владимирович Путин идею подал. Россия, это же страна дорог, это же транспортная держава на огромных расстояниях держится, это же боль наша и слава, вот она, мечта: и платные автотрассы, и "Сапсаны", и боинги, пусть и не наши, и "Мистрали" французские. Это у нас не отнимешь. А машины в городах, работы просто не впроворот с этим транспортом и попутно с путевыми постройками, мостами, виадуками, тоннелями, метро.Так и космос не забыть надо.
Идею-то подал, но в другом смысле. Как он сказал на байк-шоу в Севастополе:
"Байк- самый демократичный вид транспорта. Байк - самый смелый, отчаянный, он дает обладателю сладкое чувство свободы, и поэтому без всякого преувеличения можно точно сказать, что байк - это символ свободы. Вы приехали сюда, потому что вы свободные люди, можете приехать куда захотите, и то, что здесь собралось огромное количество людей из разных стран Европы, очень символично.Это говорит о том, что мы уже в едином пространстве и можем жить, как говорил Маяковский, единым человечным общежитием".
О какой свободе говорил Путин, понятно, о свободе передвижения, за которой тянется идея общего пространства и демократических норм пребывания в этом движимом пространстве.
Байк или не байк, но движение у нас колесо олицетворяет, железнодорожники к нему еще крылья приделали,авиаторы вообще одни крылья используют в виде символа аэрофлота, и вообще этой символики хоть отбавляй и пруд пруди. Да и сами граждане у нас непоседы, мотаются почем зря из конца в конец, где ж тут дорог напосешься.
Вот мне и подумалось, что надо бы между ними конкурс устроить на победителя и поставить какой-нибудь символ вечного движения к светлому будущему. И справедливо будет и оптимистично.
29.10.2010
Темы для контакта
Если вы хотите разнообразить свою страничку, новыми деталями и красивыми картинками, то вам необходимо установить плагин vktema.com.
Ваши друзья из контакта увидят ваши темы и вы сможете менять их каждый день. Установка и смена тем бесплатна. Кроме этого плагин проверен известными антивирусами и является полностью безопасным для использования.
22.10.2010
Я тебе напишу о дожде.
Я тебе напишу о дожде,
О тягучем и мелком дожде,
О начавшемся ночью дожде,
Барабанящем в окна,
Я тебе напишу о земле,
О пустой, о притихшей земле,
Засыпающей долго земле,
Почерневшей и мокрой,
Я тебе расскажу о себе,
Как об этом осеннем дожде,
Как об этой уставшей земле,
И такой одинокой.
Ты дорогу ко мне найдешь
В предвечерний унылый дождь,
Или спрячешь в него себя,
Чтоб забыла тебя земля.
О тягучем и мелком дожде,
О начавшемся ночью дожде,
Барабанящем в окна,
Я тебе напишу о земле,
О пустой, о притихшей земле,
Засыпающей долго земле,
Почерневшей и мокрой,
Я тебе расскажу о себе,
Как об этом осеннем дожде,
Как об этой уставшей земле,
И такой одинокой.
Ты дорогу ко мне найдешь
В предвечерний унылый дождь,
Или спрячешь в него себя,
Чтоб забыла тебя земля.
Пережить эту грусть.
Подморожено льнет под ногами листва,
Безнадежно провисла над городом мгла,
Пережить эту грусть улетающих стай
На капот обнаженный зима прилегла.
Погрозит не шутя мимолетным снежком,
Запотевшие стекла протрет не спеша,
И под вечер не вспомнит уже ни о ком,
Намотав вокруг шеи изношенный шарф.
Задымит не прогретый заглохший мотор,
Захрустит, выезжая под фары дорог,
И светлеющим днем пожалеет о том,
Что последний всему назначается срок.
Безнадежно провисла над городом мгла,
Пережить эту грусть улетающих стай
На капот обнаженный зима прилегла.
Погрозит не шутя мимолетным снежком,
Запотевшие стекла протрет не спеша,
И под вечер не вспомнит уже ни о ком,
Намотав вокруг шеи изношенный шарф.
Задымит не прогретый заглохший мотор,
Захрустит, выезжая под фары дорог,
И светлеющим днем пожалеет о том,
Что последний всему назначается срок.
06.10.2010
Стихи о поэзии
Стихи со мною жили без поклонов.
Стихи со мною жили без поклонов,
И я жила стихами без фанфар,
Чтоб это равнодушие запомнить,
И прятать от чужих бесценный дар,
Он принимал беспомощные роды,
И вел через пустыни и снега,
Мирил меня с бессмыслицей работы,
Чтоб праздности довериться могла.
Встречать у моря тихие рассветы,
И засыпать под шум тяжелых волн,
И уносить с собой свои секреты,
Как будто ты не труженик, а вор.
Поэт обязан отозваться.
Поэт обязан отозваться
На каждый вдох своей страны,
И рамкой гневного абзаца
Все недомолвки устранить,
Он где-то там, за тенью окон,
За светом улиц и дорог,
Один в молчанье одиноком,
Судьбы не признанный пророк,
Он критик почестей и славы,
И непрерывной лжи властей,
Срывал бесправия отраву,
И гуманизма видел свет.
Он сохранял и часть, и волю
Немногих тех, кто вопреки
Дубинкам, обагренным кровью,
На площадь нес свои стихи.
Он, оставаясь незаметным,
Со всеми шел, сомкнув ряды,
И гулкой поступью столетий
Тиранов рифмами давил.
Поэт, тебя всегда боятся,
Ты неподкупен и упрям,
То в маске бедного паяца,
То Гамлет недостойных драм,
И целью наполняясь главной,
Народу правду говорить,
Строкой возвышенной таланта
Труби свободу и гори!
И нужен ли тебе его совет
Конечно, надо с кем-то говорить.
Кого-то в оппоненты назначая,
Но чаще нас устраивает спринт
Немого одинокого мычания.
Кто он, всегда идущий за тобой,
Всегда готовый внять или поспорить,
С кем рифмовать приходиться любовь,
И передать кому частичку боли,
Возможно, это друг или сосед,
Но вечно занятой до омерзения,
И нужен ли тебе его совет,
Когда тебя настигло озарение.
Из чужого окна непогашенный свет
Что еще напишу, перед чем преклонюсь,
И о чем написать не забуду,
Есть у сущего суть, этой сути боюсь,
Этой сутью пронизан рассудок.
Я в долгах, как в шелках, в пересчете запутаюсь,
Начинать и заканчивать выпало мне,
Но смешно измерять бесконечность минутами,
Даже если минут гениальнее нет.
Как-то им не до славы в моем щебетанье,
Эта мощь, эта сила сама по себе,
Удивляйся, поэт, и к тебе не пристанет
Из чужого окна непогашенный свет.
Поэт поэту говорит.
Поэт поэту говорит:
Как вечер красками горит,
И как прозрачен цвет зари
Над светлым контуром земли!
А тот прищурится слегка
На кучевые облака,
На лес за далью голубой,
И пробурчит: Само собой,
Вот если б ты нашел ответ,
Зачем прекрасен этот свет,
Когда невидящий молчит,
Когда неслышащий кричит.
Кто рассказал бы им об этом,
Когда б немы были поэты?
А тот другому возразил,
Как тих полуночный залив,
Луны неспешное движенье,
Воды зеркальной отраженье,
Давно погашены огни,
На берегу лишь мы одни.
Поэт задумался: Зачем
Нам этот полумрак ночей,
И одинокий желтый глаз,
Никто ответа нам не даст.
А тот уже бежал к воде,
Чтоб ближе быть, вставало где
Лазурной узкой полосой
Светило собственной красой.
Как тебе живется с быдлом.
Здравствуй, гений, как ты тут,
Как тебе живется с быдлом,
Хорошо, а вдруг поймут,
Или чем нибудь обидным
Без разбора запульнут.
Мы же все когда-то были
Просто телом, без рефлексий,
Без особенного пыла,
И намного было легче,
Чем тебе сейчас без тыла.
Что ты, целостность литая
Совокупных чутких ядер,
Образованность крутая,
Альфа яркая в плеяде,
Что последняя сгорает.
Трансценденцией и смыслом
Призван темень озарить,
Изнутри зажечься искрой,
Отодвинуть холод зим
И погаснуть не без риска.
Синтез, творческий феномен,
Сноб в печальной перспективе,
Критик строгих экономик,
И стабильно прогрессивен,
Но удел совсем не многих.
Нет, мы не дураки.
Нет, мы не дураки,
А просто мы - другие,
Как в залежах руды
Песчинки дорогие,
Как редкий самоцвет
Уральских камнепадов,
Как аномальный свет
Зарытых кем-то кладов.
Мы в клеточках таблиц,
Оставленных пустыми,
Не найденных частиц
Молекулы простые.
Случайности каприз
Без цели и без смысла,
Как непонятный риск,
Экперимента искра.
Всего лишь для того,
Чтоб гранью незаметной
Могильники из слов
Сверкнули чем-то светлым.
***
Будь первым, впереди других,
Будь глух к рукоплесканьям их,
И только друг твой закадычный
Приятен с тезисом критичным,
И честен в помыслах своих.
Язык мой - враг мой или нет,
Мне до сих пор не ясно,
Хранить молчания обет
Пожалуй, безопасней.
Язык нам отдан на износ,
В нем временность и вечность,
Иду в него, как на допрос
За слабость и беспечность.
Несу ненайденный ответ
Для мудрых и досужих,
Впечатав в серый трафарет
Непонятые души.
Намеки трудно от хвалеб
Порою отличать,
Язык - и голод мой, и хлеб,
Я не могу молчать.
Интернет и Пушкин.
Однажды как-то Пушкина спросили
Чем для него явился интернет,
Ему со славой внутренней в России
Не лишним был международный свет.
Изнеженный от царственной опеки,
Хранил порывов высоту и честь,
А тут его никто и не заметил,
Ну разве что услужливый Дантес.
Напрасно в предвкушении дуэли
Поэт наш чистил острые клинки,
Дантес был модератором не деле,
Нажал и стер его великие стихи.
Не осознав всей ценности поэта,
Лишил отчизну доблести такой,
Гореть свободой сложно в интернете
Противника не видишь под рукой.
Увези по рани к морю.
Ну, давай, поэт, возьми
Из угла подрамник новый,
И мольберт твоей весны
Будет солнцем разлинован,
Распакуй коробку красок,
Чуть нежнее голубого,
Раствори кедровым маслом
Просыпающийся город,
Увези по рани к морю,
Вдруг разбуженному шумом,
Сосен выцветшие кроны
Освежи от зимних шуток,
Оглуши нарывом почек
Ломкость ветреной осины,
И портрет почти закончен,
Получилось, как просили.
Стихи со мною жили без поклонов,
И я жила стихами без фанфар,
Чтоб это равнодушие запомнить,
И прятать от чужих бесценный дар,
Он принимал беспомощные роды,
И вел через пустыни и снега,
Мирил меня с бессмыслицей работы,
Чтоб праздности довериться могла.
Встречать у моря тихие рассветы,
И засыпать под шум тяжелых волн,
И уносить с собой свои секреты,
Как будто ты не труженик, а вор.
Поэт обязан отозваться.
Поэт обязан отозваться
На каждый вдох своей страны,
И рамкой гневного абзаца
Все недомолвки устранить,
Он где-то там, за тенью окон,
За светом улиц и дорог,
Один в молчанье одиноком,
Судьбы не признанный пророк,
Он критик почестей и славы,
И непрерывной лжи властей,
Срывал бесправия отраву,
И гуманизма видел свет.
Он сохранял и часть, и волю
Немногих тех, кто вопреки
Дубинкам, обагренным кровью,
На площадь нес свои стихи.
Он, оставаясь незаметным,
Со всеми шел, сомкнув ряды,
И гулкой поступью столетий
Тиранов рифмами давил.
Поэт, тебя всегда боятся,
Ты неподкупен и упрям,
То в маске бедного паяца,
То Гамлет недостойных драм,
И целью наполняясь главной,
Народу правду говорить,
Строкой возвышенной таланта
Труби свободу и гори!
И нужен ли тебе его совет
Конечно, надо с кем-то говорить.
Кого-то в оппоненты назначая,
Но чаще нас устраивает спринт
Немого одинокого мычания.
Кто он, всегда идущий за тобой,
Всегда готовый внять или поспорить,
С кем рифмовать приходиться любовь,
И передать кому частичку боли,
Возможно, это друг или сосед,
Но вечно занятой до омерзения,
И нужен ли тебе его совет,
Когда тебя настигло озарение.
Из чужого окна непогашенный свет
Что еще напишу, перед чем преклонюсь,
И о чем написать не забуду,
Есть у сущего суть, этой сути боюсь,
Этой сутью пронизан рассудок.
Я в долгах, как в шелках, в пересчете запутаюсь,
Начинать и заканчивать выпало мне,
Но смешно измерять бесконечность минутами,
Даже если минут гениальнее нет.
Как-то им не до славы в моем щебетанье,
Эта мощь, эта сила сама по себе,
Удивляйся, поэт, и к тебе не пристанет
Из чужого окна непогашенный свет.
Поэт поэту говорит.
Поэт поэту говорит:
Как вечер красками горит,
И как прозрачен цвет зари
Над светлым контуром земли!
А тот прищурится слегка
На кучевые облака,
На лес за далью голубой,
И пробурчит: Само собой,
Вот если б ты нашел ответ,
Зачем прекрасен этот свет,
Когда невидящий молчит,
Когда неслышащий кричит.
Кто рассказал бы им об этом,
Когда б немы были поэты?
А тот другому возразил,
Как тих полуночный залив,
Луны неспешное движенье,
Воды зеркальной отраженье,
Давно погашены огни,
На берегу лишь мы одни.
Поэт задумался: Зачем
Нам этот полумрак ночей,
И одинокий желтый глаз,
Никто ответа нам не даст.
А тот уже бежал к воде,
Чтоб ближе быть, вставало где
Лазурной узкой полосой
Светило собственной красой.
Как тебе живется с быдлом.
Здравствуй, гений, как ты тут,
Как тебе живется с быдлом,
Хорошо, а вдруг поймут,
Или чем нибудь обидным
Без разбора запульнут.
Мы же все когда-то были
Просто телом, без рефлексий,
Без особенного пыла,
И намного было легче,
Чем тебе сейчас без тыла.
Что ты, целостность литая
Совокупных чутких ядер,
Образованность крутая,
Альфа яркая в плеяде,
Что последняя сгорает.
Трансценденцией и смыслом
Призван темень озарить,
Изнутри зажечься искрой,
Отодвинуть холод зим
И погаснуть не без риска.
Синтез, творческий феномен,
Сноб в печальной перспективе,
Критик строгих экономик,
И стабильно прогрессивен,
Но удел совсем не многих.
Нет, мы не дураки.
Нет, мы не дураки,
А просто мы - другие,
Как в залежах руды
Песчинки дорогие,
Как редкий самоцвет
Уральских камнепадов,
Как аномальный свет
Зарытых кем-то кладов.
Мы в клеточках таблиц,
Оставленных пустыми,
Не найденных частиц
Молекулы простые.
Случайности каприз
Без цели и без смысла,
Как непонятный риск,
Экперимента искра.
Всего лишь для того,
Чтоб гранью незаметной
Могильники из слов
Сверкнули чем-то светлым.
***
Будь первым, впереди других,
Будь глух к рукоплесканьям их,
И только друг твой закадычный
Приятен с тезисом критичным,
И честен в помыслах своих.
Язык мой - враг мой или нет,
Мне до сих пор не ясно,
Хранить молчания обет
Пожалуй, безопасней.
Язык нам отдан на износ,
В нем временность и вечность,
Иду в него, как на допрос
За слабость и беспечность.
Несу ненайденный ответ
Для мудрых и досужих,
Впечатав в серый трафарет
Непонятые души.
Намеки трудно от хвалеб
Порою отличать,
Язык - и голод мой, и хлеб,
Я не могу молчать.
Интернет и Пушкин.
Однажды как-то Пушкина спросили
Чем для него явился интернет,
Ему со славой внутренней в России
Не лишним был международный свет.
Изнеженный от царственной опеки,
Хранил порывов высоту и честь,
А тут его никто и не заметил,
Ну разве что услужливый Дантес.
Напрасно в предвкушении дуэли
Поэт наш чистил острые клинки,
Дантес был модератором не деле,
Нажал и стер его великие стихи.
Не осознав всей ценности поэта,
Лишил отчизну доблести такой,
Гореть свободой сложно в интернете
Противника не видишь под рукой.
Увези по рани к морю.
Ну, давай, поэт, возьми
Из угла подрамник новый,
И мольберт твоей весны
Будет солнцем разлинован,
Распакуй коробку красок,
Чуть нежнее голубого,
Раствори кедровым маслом
Просыпающийся город,
Увези по рани к морю,
Вдруг разбуженному шумом,
Сосен выцветшие кроны
Освежи от зимних шуток,
Оглуши нарывом почек
Ломкость ветреной осины,
И портрет почти закончен,
Получилось, как просили.
Стихи о любви.
Расставались и смело, и гордо.
Так и ждем все какого-то чуда,
А оно не свершиться само,
Игнорирует нас почему-то
Даже этой последней весной,
Ничего не подарит в дорогу
Не напомнит никак о себе,
Будто не было этих уроков,
Чтобы тут наконец-то осесть.
Все какие-то дали и смыслы,
И простой постоянства испуг,
Осужден и впоследствии выслан,
И обрублен единственный сук,
Романтичностью сыты по горло,
А жалеть не приучены вскользь
Расставались и смело, и гордо,
А вот встретиться не довелось.
Басня про мартышку
Прожив свой век в уютном зоопарке,
На старости его покинула Мартышка,
Решив, что творчеством заняться ей нелишне,
Чем продолжать смердить на Петроградке.
Отправилась поутру в Летний сад,
Решив, что басни будет там писать.
Крылов к тому же был ее знакомым,
И восседал в кругу своих зверей,
В тени распространившихся ветвей
Найти местечко тут же повезло нам,
Достав необходимый инструмент,
Осталась ждать особенный момент.
Ворона, видит, скачет с сыром в клюве,
На ель взлететь, пожалуй, тяжело,
Как в басне, взгромоздиться ей должно,
Но лесть она все также любит,
Поближе присоседилась к искусству,
Чтоб проглотить халявную закуску.
Мартышка ей: Голубушка сестрица,
Как можешь ты со всем мириться,
Ужель не светик больше ты, не птица,
При дележе таком на долю согласиться,
Имела бы хоть чуточку ума,
И всем куском одна владеть могла.
Голодный Волк услышал их беседу,
И нет бы разобраться для порядка,
Не смог сдержать звериные повадки,
Сыр выхватил и тут же отобедал
И, уходя, возьми да и скажи,
Что сад теперь ему принадлежит.
С ним не посмел поспорить Муравей,
Он был не по размеру справедливым,
И не любил бездельниц легкокрылых,
Но только произнес в ответ,
Что труд далек от благородства,
У муравьев с людьми так мало сходства.
Тут Моська с поводком гуляла мимо,
Что до слонов, не принято у нас,
А лаять каждый, кажется, горазд,
За шавкину укрывшись спину,
Качать из-за угла свои права,
И свой кусок сподобиться урвать.
В товарищах таких согласья не найти,
Как раки, лебеди да щуки,
Но это все лишь баснописцев шутки,
Пруд в парке смог устроить всех один,
И гладью, и глубокой тиной,
И все прекрасно поместились,
И Журавлю лягушек перепало,
А Волк ему за то, что вынул кость,
Доход за между прочим преподнес,
Постройку в виде ресторана.
Ну как тут осуждать за взятки,
От блюд отказываться знатных.
Вот Свиньи разлеглись под Дубом,
И Ворон там сидит среди ветвей,
Ворчит на наших нынешних детей,
Учиться, видите ли, стало им не любо,
Все им бы слушать песни, да поп-корн,
Но не в коня, как видно, корм.
Мартышка скоро сочинять устала,
А тут случайно в зеркало взглянув,
И рожу не признав свою,
Вдруг снова вспомнила про старость,
Уж лучше в зоопарк вернусь-ка я,
Пусть будет клетка, но зато своя.
Так и ждем все какого-то чуда,
А оно не свершиться само,
Игнорирует нас почему-то
Даже этой последней весной,
Ничего не подарит в дорогу
Не напомнит никак о себе,
Будто не было этих уроков,
Чтобы тут наконец-то осесть.
Все какие-то дали и смыслы,
И простой постоянства испуг,
Осужден и впоследствии выслан,
И обрублен единственный сук,
Романтичностью сыты по горло,
А жалеть не приучены вскользь
Расставались и смело, и гордо,
А вот встретиться не довелось.
Басня про мартышку
Прожив свой век в уютном зоопарке,
На старости его покинула Мартышка,
Решив, что творчеством заняться ей нелишне,
Чем продолжать смердить на Петроградке.
Отправилась поутру в Летний сад,
Решив, что басни будет там писать.
Крылов к тому же был ее знакомым,
И восседал в кругу своих зверей,
В тени распространившихся ветвей
Найти местечко тут же повезло нам,
Достав необходимый инструмент,
Осталась ждать особенный момент.
Ворона, видит, скачет с сыром в клюве,
На ель взлететь, пожалуй, тяжело,
Как в басне, взгромоздиться ей должно,
Но лесть она все также любит,
Поближе присоседилась к искусству,
Чтоб проглотить халявную закуску.
Мартышка ей: Голубушка сестрица,
Как можешь ты со всем мириться,
Ужель не светик больше ты, не птица,
При дележе таком на долю согласиться,
Имела бы хоть чуточку ума,
И всем куском одна владеть могла.
Голодный Волк услышал их беседу,
И нет бы разобраться для порядка,
Не смог сдержать звериные повадки,
Сыр выхватил и тут же отобедал
И, уходя, возьми да и скажи,
Что сад теперь ему принадлежит.
С ним не посмел поспорить Муравей,
Он был не по размеру справедливым,
И не любил бездельниц легкокрылых,
Но только произнес в ответ,
Что труд далек от благородства,
У муравьев с людьми так мало сходства.
Тут Моська с поводком гуляла мимо,
Что до слонов, не принято у нас,
А лаять каждый, кажется, горазд,
За шавкину укрывшись спину,
Качать из-за угла свои права,
И свой кусок сподобиться урвать.
В товарищах таких согласья не найти,
Как раки, лебеди да щуки,
Но это все лишь баснописцев шутки,
Пруд в парке смог устроить всех один,
И гладью, и глубокой тиной,
И все прекрасно поместились,
И Журавлю лягушек перепало,
А Волк ему за то, что вынул кость,
Доход за между прочим преподнес,
Постройку в виде ресторана.
Ну как тут осуждать за взятки,
От блюд отказываться знатных.
Вот Свиньи разлеглись под Дубом,
И Ворон там сидит среди ветвей,
Ворчит на наших нынешних детей,
Учиться, видите ли, стало им не любо,
Все им бы слушать песни, да поп-корн,
Но не в коня, как видно, корм.
Мартышка скоро сочинять устала,
А тут случайно в зеркало взглянув,
И рожу не признав свою,
Вдруг снова вспомнила про старость,
Уж лучше в зоопарк вернусь-ка я,
Пусть будет клетка, но зато своя.
Стихи о себе
Не начать теперь уже сначала.
Надо мне сказать тебе такое,
Что придумать трудно на ходу,
Я давно не виделась с тобою,
И весну встречала не одну,
Убегала в нежные рассветы,
Задыхалась от красивых роз,
Но тебя запомнила последним,
Как немой, не заданный вопрос,
Убедил несдержанной усмешкой,
От тебя ничто не ускользнет,
И заколка в волосах небрежных,
И никак не спрятанный живот,
Видишь, не ждала и не мечтала,
И сама карабкалась со дна,
Не начать теперь уже сначала,
Но простить не поздно никогда.
Я друзей никогда не искала в беде.
Я друзей никогда не искала в беде,
Я вообще никого не искала нигде,
Я одна прошагала свой тягостный путь,
Никого никогда не пытаясь вернуть,
Я всегда говорила, как будто себе,
Обвиняя во всем не кого-то, а всех,
Оправданий для них никогда не ища,
Никого никогда не стремилась прощать.
И на каждом таком беспристрастном суде,
Не хвалясь правотой никогда и нигде,
Находила ошибок своих череду,
Чтобы где-то не встретить другую беду.
Мое сорок пятое.
Мое сорок пятое,
Забыли уже и не ищем,
Войной не запятнанное,
Потерянное на пепелище,
Рожали нас девочки,
Голодной годины хлебнувшие,
Менялись на мелочи,
Победой себя обманувшие,
Росли мы дичками
Пугливые, грязные, тощие,
И детство искали
На пустырях безотцовщины,
Живем-доживаем
Душою все те же подростки,
И тихо прощаем
Жестокой поры отголоски.
Мне б дождаться весны.
Тщетно мысли пытаюсь собрать воедино,
Безрассудство крадется кошкой утрат,
Вечера в феврале еще кажутся длинными,
Еще тонкий ледок на окне по утрам,
Подниматься не хочется, хочется выспаться,
И на свежую голову все уяснить,
А ночами стихи превращаются в исповедь.
Мне б с ума не сойти, мне б дождаться весны.
А весна будто что-то и вправду изменит,
Замки дымной надежны рассыпятся вновь,
Нерадивой хозяйкою кажется время,
А земной распорядок все так же суров.
Я столько лет все числюсь ученицей.
Писать стихи, а завтра на экзамен,
Одна из тех плохих моих примет,
Когда я точно знаю, что не знаю,
А вдруг счастливый вытяну билет.
Экзамены, пожалуй, это - мелочь,
Итог, черта, традиция, устав,
Но не понять, куда уходит смелость,
Меня на растерзание отдав.
Нет, не боюсь я менторской десницы,
Не страх, а грусть нависли словно плеть,
Я столько лет все числюсь ученицей,
Когда же мне случится повзрослеть.
Вколыхнулось что-то давнее.
Всколыхнулось что-то давнее
От твоих тяжелых слов,
Те далекие свидания,
Та забытая любовь.
Задрожали теплой влагою
На глазах воспоминания,
И застыли над бумагою
Неоткрытые признания.
***
Не жди звонка. звонить не буду,
Не думай, чтобы мне сказать,
Помой вчерашнюю посуду
И завались пораньше спать,
Проснись и бодрым, и веселым,
И чай поставить не забудь,
Иди в пальто демисезонном
И отработай как-нибудь.
***
А вдруг кому-нибудь понравлюсь,
Допустим в скобках, просто так,
И стать причиной жестких правил,
За даму опустить пятак,
Сойти с автобуса помочь ей,
Беседой легкой оживить
Еще такое непорочное
Взаимодействие любви.
Увидеть стыд, и не заметить,
Услышать ложь, и не понять,
И в незначительном ответе
Что-то такое передать.
В будущее я почти не верю.
Забываются, тускнеют лица,
Образ Родины далек и нем,
Кто уходит. чтобы возвратиться,
Мне назад дороги нет.
Миллионы ищущих признанья,
Хватит ли на каждого тепла,
Я, наверно, едкая и злая,
Нелюбимой дочерью была.
Идеалы веком пересмотрены,
Исчерпав вчерашнее до дна,
Счастье не нуждается в комфорте,
Счастью мерка новая дана.
В будущее я почти не верю,
Но в своих суждениях вольна,
Недостаточно и нашей эры,
Чтобы слово вычеркнуть - война,
Нам не избежать кровопролитья,,
Не спасет ничья святая ложь,
Родина, в дыму таких событий
Ты меня на подвиг позовешь.
А у нас все вчера и в прошлом.
Как-то нас закрутило датами,
Светскими и библейскими,
Юбилейными агрегатами,
Не оправданными, но вескими,
Чуть отдышишься, снова праздники,
Напрягают на тосты, проповеди,
Календарные цифры красные,
Как на якоре, как на стопоре.
Валентины там, всякие Марты,
Пожелания странного счастья,
Но зато покупаем подарки,
И обиды, хмелея, прощаем.
А обид накопилось столько,
От указов, реформ, Конституций,
Что пора уже, что пришло нам
Делать новую революцию.
А у нас все вчера и в прошлом,
Так на кладбище и живем,
Но зато по-российски дотошно
Мы историю познаем.
Не жди даров от мерзкой непогоды.
Не жди даров от мерзкой непогоды
Когда растает залежалый снег,
И половодьем обездвижет город,
И сразу всем напомнит о себе,
Заветренный в дворовых переходах,
Дыша помоек затхлым сквозняком,
Разбередит отчаявшийся холод
Нагрянувшей капели перезвон.
А ты найди прореху меж домами,
Где яркий солнца задержался свет,
Чтоб от прямых и точных попаданий
Размяк бы на секунду и ослеп,
Чтоб ощутил живительную силу
Весеннего разброда в головах,
И увлекаем в будущее с ними,
Преодолел бы леденящий страх.
Надо мне сказать тебе такое,
Что придумать трудно на ходу,
Я давно не виделась с тобою,
И весну встречала не одну,
Убегала в нежные рассветы,
Задыхалась от красивых роз,
Но тебя запомнила последним,
Как немой, не заданный вопрос,
Убедил несдержанной усмешкой,
От тебя ничто не ускользнет,
И заколка в волосах небрежных,
И никак не спрятанный живот,
Видишь, не ждала и не мечтала,
И сама карабкалась со дна,
Не начать теперь уже сначала,
Но простить не поздно никогда.
Я друзей никогда не искала в беде.
Я друзей никогда не искала в беде,
Я вообще никого не искала нигде,
Я одна прошагала свой тягостный путь,
Никого никогда не пытаясь вернуть,
Я всегда говорила, как будто себе,
Обвиняя во всем не кого-то, а всех,
Оправданий для них никогда не ища,
Никого никогда не стремилась прощать.
И на каждом таком беспристрастном суде,
Не хвалясь правотой никогда и нигде,
Находила ошибок своих череду,
Чтобы где-то не встретить другую беду.
Мое сорок пятое.
Мое сорок пятое,
Забыли уже и не ищем,
Войной не запятнанное,
Потерянное на пепелище,
Рожали нас девочки,
Голодной годины хлебнувшие,
Менялись на мелочи,
Победой себя обманувшие,
Росли мы дичками
Пугливые, грязные, тощие,
И детство искали
На пустырях безотцовщины,
Живем-доживаем
Душою все те же подростки,
И тихо прощаем
Жестокой поры отголоски.
Мне б дождаться весны.
Тщетно мысли пытаюсь собрать воедино,
Безрассудство крадется кошкой утрат,
Вечера в феврале еще кажутся длинными,
Еще тонкий ледок на окне по утрам,
Подниматься не хочется, хочется выспаться,
И на свежую голову все уяснить,
А ночами стихи превращаются в исповедь.
Мне б с ума не сойти, мне б дождаться весны.
А весна будто что-то и вправду изменит,
Замки дымной надежны рассыпятся вновь,
Нерадивой хозяйкою кажется время,
А земной распорядок все так же суров.
Я столько лет все числюсь ученицей.
Писать стихи, а завтра на экзамен,
Одна из тех плохих моих примет,
Когда я точно знаю, что не знаю,
А вдруг счастливый вытяну билет.
Экзамены, пожалуй, это - мелочь,
Итог, черта, традиция, устав,
Но не понять, куда уходит смелость,
Меня на растерзание отдав.
Нет, не боюсь я менторской десницы,
Не страх, а грусть нависли словно плеть,
Я столько лет все числюсь ученицей,
Когда же мне случится повзрослеть.
Вколыхнулось что-то давнее.
Всколыхнулось что-то давнее
От твоих тяжелых слов,
Те далекие свидания,
Та забытая любовь.
Задрожали теплой влагою
На глазах воспоминания,
И застыли над бумагою
Неоткрытые признания.
***
Не жди звонка. звонить не буду,
Не думай, чтобы мне сказать,
Помой вчерашнюю посуду
И завались пораньше спать,
Проснись и бодрым, и веселым,
И чай поставить не забудь,
Иди в пальто демисезонном
И отработай как-нибудь.
***
А вдруг кому-нибудь понравлюсь,
Допустим в скобках, просто так,
И стать причиной жестких правил,
За даму опустить пятак,
Сойти с автобуса помочь ей,
Беседой легкой оживить
Еще такое непорочное
Взаимодействие любви.
Увидеть стыд, и не заметить,
Услышать ложь, и не понять,
И в незначительном ответе
Что-то такое передать.
В будущее я почти не верю.
Забываются, тускнеют лица,
Образ Родины далек и нем,
Кто уходит. чтобы возвратиться,
Мне назад дороги нет.
Миллионы ищущих признанья,
Хватит ли на каждого тепла,
Я, наверно, едкая и злая,
Нелюбимой дочерью была.
Идеалы веком пересмотрены,
Исчерпав вчерашнее до дна,
Счастье не нуждается в комфорте,
Счастью мерка новая дана.
В будущее я почти не верю,
Но в своих суждениях вольна,
Недостаточно и нашей эры,
Чтобы слово вычеркнуть - война,
Нам не избежать кровопролитья,,
Не спасет ничья святая ложь,
Родина, в дыму таких событий
Ты меня на подвиг позовешь.
А у нас все вчера и в прошлом.
Как-то нас закрутило датами,
Светскими и библейскими,
Юбилейными агрегатами,
Не оправданными, но вескими,
Чуть отдышишься, снова праздники,
Напрягают на тосты, проповеди,
Календарные цифры красные,
Как на якоре, как на стопоре.
Валентины там, всякие Марты,
Пожелания странного счастья,
Но зато покупаем подарки,
И обиды, хмелея, прощаем.
А обид накопилось столько,
От указов, реформ, Конституций,
Что пора уже, что пришло нам
Делать новую революцию.
А у нас все вчера и в прошлом,
Так на кладбище и живем,
Но зато по-российски дотошно
Мы историю познаем.
Не жди даров от мерзкой непогоды.
Не жди даров от мерзкой непогоды
Когда растает залежалый снег,
И половодьем обездвижет город,
И сразу всем напомнит о себе,
Заветренный в дворовых переходах,
Дыша помоек затхлым сквозняком,
Разбередит отчаявшийся холод
Нагрянувшей капели перезвон.
А ты найди прореху меж домами,
Где яркий солнца задержался свет,
Чтоб от прямых и точных попаданий
Размяк бы на секунду и ослеп,
Чтоб ощутил живительную силу
Весеннего разброда в головах,
И увлекаем в будущее с ними,
Преодолел бы леденящий страх.
Стихи о природе.
Перегреты липким зноем.
Ветра нет, закат усталый
Окунет в заливе вечер,
Зашипят фасады зданий,
Но не будет им полегче,
Перегреты липким зноем,
Им укрыться даже негде,
Пересохший след газонов
Запечатают в проспекты,
Их асфальтовая лента
Вместе с запахом гудрона
Захлестнет удушьем лето,
Изнуряющее город.
Неужели февраль.
Неужели февраль краснощекий
По сугробам выводит лыжню
И к весне с торопливым отчетом
Не один раз подъедет на дню,
Отвечает за уровень снега
И за качество гулкого льда,
За туманную изморозь с неба,
И за тонкий загар иногда,
Но зато стопроцентно повсюду
Отбеленных полотен равнин
Тишиною промозгло-простудной
Над заливом как будто парит,
А лесная от снега усталость,
Отстоявшая за зиму срок,
Суетится слегка перед стартом,
Если это похоже не спорт,
Но ещё подготовка, и время
Не торопит своих бегунов,
На проталой у дома сирени
Безрассудно зеленый проклёв.
На мостах чугунных укачает.
Черен день балтийского приморья,
Тесен фар слепящий серпантин,
Ощупью крадется, кошкой черной,
След в ночи почти не различим.
Серостью обуглится к полудню,
В окнах раздражающий призыв
Перельется сутолокой людной,
В незаметной спрячется грязи.
Загрустит в снегу осиротело
Черный лист рябины городской,
Удивит художеством настенным,
Вымоченным плесенью насквозь,
Льдом заиндевевшие причалы
Невской засыпающей волны
На мостах чугунных укачает,
Подарит рождественские сны
Прищурюсь солнышку.
Прищурюсь,солнышку кивая,
Сегодня теплое оно,
С того, совсем другого края
Слепящим стеклышком плывет,
Над Финским вымытым заливом,
Над чашей,опрокинув синь,
Развечерелось в небе зимнем,
В черте прибрежной полосы,
В еловой кромке разбежалось,
Ушло в желтеющий песок,
Уютным отраженным жаром
Природу провожая в сон,
Но тянет облачностью серой
В ещё приветливую гладь,
И ветром с моря, холод сея,
Возьмется льдинами кидать.
Ветра нет, закат усталый
Окунет в заливе вечер,
Зашипят фасады зданий,
Но не будет им полегче,
Перегреты липким зноем,
Им укрыться даже негде,
Пересохший след газонов
Запечатают в проспекты,
Их асфальтовая лента
Вместе с запахом гудрона
Захлестнет удушьем лето,
Изнуряющее город.
Неужели февраль.
Неужели февраль краснощекий
По сугробам выводит лыжню
И к весне с торопливым отчетом
Не один раз подъедет на дню,
Отвечает за уровень снега
И за качество гулкого льда,
За туманную изморозь с неба,
И за тонкий загар иногда,
Но зато стопроцентно повсюду
Отбеленных полотен равнин
Тишиною промозгло-простудной
Над заливом как будто парит,
А лесная от снега усталость,
Отстоявшая за зиму срок,
Суетится слегка перед стартом,
Если это похоже не спорт,
Но ещё подготовка, и время
Не торопит своих бегунов,
На проталой у дома сирени
Безрассудно зеленый проклёв.
На мостах чугунных укачает.
Черен день балтийского приморья,
Тесен фар слепящий серпантин,
Ощупью крадется, кошкой черной,
След в ночи почти не различим.
Серостью обуглится к полудню,
В окнах раздражающий призыв
Перельется сутолокой людной,
В незаметной спрячется грязи.
Загрустит в снегу осиротело
Черный лист рябины городской,
Удивит художеством настенным,
Вымоченным плесенью насквозь,
Льдом заиндевевшие причалы
Невской засыпающей волны
На мостах чугунных укачает,
Подарит рождественские сны
Прищурюсь солнышку.
Прищурюсь,солнышку кивая,
Сегодня теплое оно,
С того, совсем другого края
Слепящим стеклышком плывет,
Над Финским вымытым заливом,
Над чашей,опрокинув синь,
Развечерелось в небе зимнем,
В черте прибрежной полосы,
В еловой кромке разбежалось,
Ушло в желтеющий песок,
Уютным отраженным жаром
Природу провожая в сон,
Но тянет облачностью серой
В ещё приветливую гладь,
И ветром с моря, холод сея,
Возьмется льдинами кидать.
Весной опаснее всего.
1.
Еще не знаю, чем закончится мой рассказ. Но начало уже есть. Лето на Балтике короткое, в город возвращаться было некуда, пригородная дача, где на старом диване можно было перекантоваться, так и простояла пустой, никто из владельцев ее не приехал, если они и были. Hа тот случай, если приедут, решила поселиться в гараже и чувствовала себя совершенно независимо.
Теперь не надо было бояться комаров и муравьев, быть осторожной с осами, но ночами было просто холодно. Ветер выдувал сквозь щели какое не есть тепло, и с рассветом я уже была на ногах. Осень завораживала и отдавала непостижимой грустью.
Первым делом иду к воде, отсюда хорошо видно, на западе бескрайность морских просторов, а на востоке, как наступает по берегу и расселяется Петербург.
Здесь я проживу до глубокой осени, до зимних месяцев, до темных круглосуточных воспоминаний и разочарований в не сложившейся семейной жизни, подружусь с бродячими собаками и котами, брошенными после дачных разъездов, всю их сиротскую долю ощущая на себе.
В городе теперь было и опасно. Рассказывали, что ездят по улицам боевые ребята и убивают стариков. Все адреса у них есть, и поймать их трудно, и никто не ловит, потому что некому заявлять. А может быть и так, что втайне спасибо им говорят, тяжело ведь с ними, с больными инвалидами, маразмическими старухами.
Вдоль берега прибоем нанесло всякого мусора, доски и обрезки пригодятся для костра, море тихое, немного усталое после вчерашнего шторма. Небо даже голубоватое, а чаек почти не видно. Летом они шумные, суетливые. Иногда попадаются очень крупные, альбатросы, со зловеще черными крыльями, полет такой птицы напоминает орла. Какая осанка невозмутимая, но никогда не замечала среди них птенцов или старых.
2.
У костра мне нравилось сидеть ближе к ночи, когда на жарких углях можно было разогреть еду и вскипятить воду на чай. Пламя требовало постоянного внимания, но не в смысле пожарной безопасности, вокруг был дикий песчаный пляж и торчали каменные глыбы, а необходимо было следить за процессом сушки мокрых бревен, собранных на берегу, переворачивать их и подталкивать в огонь. Эти горели лучше, пропитанные горючими смолами и соляркой, чем те, что из леса, заболоченные и трухлявые березовые пни.
Ночное бдение начиналось после захода солнца или судя по облакам, расцветка которых постепенно чернела, сливаясь с морем. И заканчивалось лунным мельканием среди растерзанных лохмотьев дневных испарений и вечного недовольства, с которым это огромное пространство могло заявлять о себе. Покорные сосны склонялись и молчали, затаив желание однажды выпрямиться во весь свой гигантский рост и показать мощь свою и красоту, и что они ничем не хуже. Но следующее утро ничем не улучшалось, ветер дул как всегда в одну сторону, и им, бедным, так и не получалось разогнуться, но однобоко обрастать хвоей и корежиться.
Гараж мой постепенно утеплялся плакатами, коробками и ящиками, натасканными мною с санаторских помоек, подрастал черный котенок, подброшенный еще летом, ежиха здесь же растеряла свое потомство, рассчитывая на зимний приют. Колючие серенькие комочки были интересной игрушкой любопытному коту. Сбегались и мыши, по старой памяти знавшие о теплом ночлеге, но кошачий запах отогнал их в другое место. Вороны, вначале крикливо шумевшие, смирились и подходили близко к воротам склевывать остатки пищи. Они быстро привыкли к моему пребыванию и приветствовали всякий раз, когда я возвращалась из недолгой отлучки.
Население Петербурга по численности такое, как Дания, 5,5 миллионов, а стариков в Питере больше половины того, не считая приезжих студентов. И почти все инвалиды, мало того, что социалки никакой, так травят их непонятными лекарствами, и существует якобы негласная разнарядка, старше 60 в расход, материал, не подлежащий восстановлению. В Дании, говорят, все по-другому. Но в Данию я, конечно, не поеду.
3.
Огонь костра привлекает многих. Уже одно то, что он горит в ночи, и с берега его далеко видно, наверное, также как мне виден Кронштадт, освещенная гряда дамбы и маяк на Лисьем носу, и мерцает одиноко, он привлекает своим теплом одичавших собак и романтичных пешеходов. Если на лодке в тихую ночь проехать вдоль прибрежной полосы, то таких светлячков можно увидеть десятки, все они случайные и печальные, как чьи-то затухающие души в своем последнем пристанище. И тогда начинается беседа, даже без слов, погреть холодеющие руки, подбросить кочерыжку, вспомнить что-то для себя далекое и неповторимое и снова уйти в темноту.
Здесь никогда не бывает страшно, боязно, что могут быть плохие люди, и если даже такие сюда попадают, то мгновенно перерождаются, очарованные зрелищем воды, неба и свободы. Для горожанина, выросшего из коммуналок, из колодцев и дворовых арок, из затхлых подъездов и улочек с односторонним движением, приехать сюда в любое время года всегда праздник.
Пришел пес и лег у костра, серый от грязи и с клочьями свисающей шерсти. Обычная толстомордая дворняга, но какая деликатность. Ведь было ясно, что хочет есть, и что ноги еле приволок, его разморило от тепла и он задремал, успокоенный, что хоть на какое-то время обрел хозяина, кому-то может продемонстрировать свою преданность. Миска с супом ему явно не помешала. Завтра он встретит меня, как старого друга, подбежит и лизнет в руку, и сделает вид, что сильно торопится, тем более, что впереди его поджидала стая таких же заморышей, отправлявшаяся на охоту. Численность моих иждивенцев прибавилась, зато какое чувство защищенности сразу возникло.
Тамара и Володя приезжали на залив регулярно. В свои восемьдесят они уходили далеко, к заросшей бухте, сопровождаемые, таким же старым, черным пуделем-лакомкой. Но однажды они пришли без него. Пуделя схоронили где-то в лесу, и надо было выпить, как полагается в таких случаях. Водка нас разговорила, и я призналась, что пишу стихи, пришлось читать, перекладывая листы исписанной черновой бумаги и без очков почти не разбирая почерк. В следующий раз я их встретила с тележкой, на которой в коробке была печатная механическая машинка, и не лень им было тащить такую тяжесть, стихи мои им, видно, понравились.
4.
Снег шел неделю, белый и пушистый, и каждый день надо было расчищать тропинку, которую потом утаптывали собаки.
Залив медленно зарастал развороченными бурей льдинами, и, как по горам, не дожидаясь ледостава, поползли рыбаки в камуфляжных бушлатах, уходившие всегда далеко к сильной воде.
Речка в камышах поднялась и бурлила, не давая устью окончательно затянуться, и разрушала все мои переправы, для которых я приспосабливала подручный материал, старые железные кровати, щиты и каркасы, все что можно подобрать на берегу. Во всем обвиняя реку, я и мысли не допускала, что кто-то мог специально приходить и разбирать мои сооружения. Как-то смотрю, копошится в реке дед в высоких резиновых сапогах, с шестом. Оказывается, ночью по реке шел сиг с залива на нерест и мои мосты ему мешали. Удивительное самоотречение, обратно он уже не мог возвратиться по мелководью и погибал там, сбрасывая икру чуть ли не в лужи. А дед рыбой так и не угостил.
В Спарте стариков сталкивали со скалы, а недоношенных отдавали зверям. В Дании ни чуть не лучше, даже если говорят о заботе и лечении, это все слова. Ни за какие деньги никто, если он не родственник, не будет ухаживать за больным. Немощь, она ведь агрессивна еще, она ревнива и эгоистична, она требовательна к своим благодетелям. А в окружении таких же беспомощных и дряхлых еще быстрее наступают депрессия и мысли о смерти.
Стоявшую в гараже коптильню приспособила под камин. Железные баки без дна,один в один, на ножках, быстро нагревались и были безопасными. Азбестовая труба немного коротка, и дым стелился у самой крыши. Рыбу лучше коптить на ольховых ветках, больше дыма, но река замерзла, а рыбаки возвращалисьи другой дорогой, уж я-то знала, что рыба у них есть.
5.
В прошлом году зима была почти бесснежная, на лыжах так и не пришлось покататься, зато с интересом посмотрела соревнования на буерах по зеркальному льду Финского залива. Это не каждый год бывает, все из-за снега, самодельные рамы с коньковыми полозьями и под парусом по снегу не скользят. А по чистому льду, обдуваемому постоянно ветерком, можно легко добираться к самым отдаленным местам рыбного лова, что намного легче, чем тащиться во всем снаряжении несколько километров. Видимо, такой спорт, вначале как способ передвижения рыбаков, зародился здесь, на Балтике, во времена Петра 1.
На этот раз все было гораздо современнее и на высоком техническом уровне, во всяком случае паруса были изготовлены профессионально и разноцветно. Спортсмены были не так уж и молоды и все сплошь иностранцы, из Норвегии, Швеции, Финляндии, даже из Англии, на русском говорили исключительно девушки, видимо, переводчицы. Батуринский мотель на берегу, бывший корпус кардиологического санатория, который они оккупировали под ночлег, стоил в сутки около пяти тысяч рублей, это размер моей пенсии в месяц, а они могли себе позволить пожить так недельку на всем готовом. Потом, позже хозяйка, я имею ввиду, жену Лужкова, прикупит полуразвалившийся пансионат по-соседству "Взморье" и сделает его учебным буерным центром.
Двигаются такие зимние яхты вне определенной трассы и направления, на старте засекают время и включают спидометр со счетчиком километров, и катайся сколько захочешь, финиш будет выведен с помощью расчетов. Зрелище великолепное, особенно в ясный солнечный день.
6.
К своей нищете я привыкала с детства. И когда жила с бабушкой в деревне, и когда приехала в город. Мне не хотелось уезжать, я любила нашу речку, наш огород, лежанку в сырой землянке и маленькое окошечко на дорогу, служившее нам окном в мир. У нас была корова, курица и петух. И нас было трое. Тогда я не понимала вкуса парного молока, мне хотелось хлеба. За ним с шести часов утра все стояли в очереди, а я, чтобы съесть небольшой довесок к буханке, положенной в одни руки.
Зимой, когда вообще было туго с питанием, надо было платить налоги натуральными продуктами, молоком, сметаной, маслом и яйцами. Все это бабушка начинала собирать задолго до сдачи. Мы ходили вокруг и смотрели на эти предназначенные государству продукты, масло сливочное я видела впервые, холод все-таки помогал их сохранить, а к голоду мы были привыкшие.
В Ленинграде я училась вначале в техникуме с общежитием, стипендия была 18 рублей, это получалось по пятьдесят копеек в день, как раз на комплексный обед в столовой. Но я экономила. Утром, идя мимо булочной, я покупала четвертинку ржаного хлеба на завтрак, и запивала водой из-под крана, а на перемене мы таскали из столовой бесплатный хлеб и горчицу со столов, садились где-нибудь в аудитории, намазывали и ели не морщась. На обед я брала только первое, половинку. А еще нас здорово выручали бутылки. И тогда мы с девчонками покупали картошки и маргарину.
7.
И к холоду можно привыкнуть, если научиться беречь свое тепло. Кот носился под деревьями, отгоняя ворон и выслеживая белок, а спал со мной поверх одеяла, ограничивая мою возможность свободно шевелиться. У белок мех, конечно, теплее, чем кошачий, и живут они в дуплах, в тесноте, да не в обиде. Спускаются редко, что им делать на снегу, но видно, как мусорят, разгрызая шишки.
Весной это снежное царство выветрится, благодаря песчанику, вода быстро уйдет к корням и начнет прорастать первой снытью и травой с мелкими белыми звездочками. Черника выпрямится и выстелится зеленым ковром на полянах, оживятся крохотные елочки, и лес защебечет чистотой и молодью. К маю наберет силу подснежник и загустится ландыш, готовясь выбросить на солнышко свои благоухающие соцветья. Льды на берегу еще будут лежать, постепенно чернея и уменьшаясь, а срединный лед осядет вниз и окажется под водой, пришедшей с юга. Откуда-то появятся новые камни, или старые уйдут наполовину в песок, как в мягкой бездонной трясине, то всплывая, то опускаясь. Прилетят стремительные чайки, появится кой-какой народец, все еще закутанный по-зимнему в шубы и шарфы.
На берегу уже тепло и даже можно загорать среди ледяных торосов и грязной неразберихи. На первой волне забелеет вдалеке парус, едва дождавшийся этого необозримого раздолья, чтобы затрепетать от восторга на ветру. Но старый человек останется осторожным, чтобы не поддаться весеннему искушению, медлительным и недоверчивым, чтобы изменить что-то в своей надоевшей жизни. Или наоборот, вдохновится и поверит в свою силу, отдавшись воле, опьянится общим возрождением и не выдержит бурного наплыва чувств, задохнувшись от возбуждения, неожиданно для всех.
Выходит, что весной опаснее всего.
Еще не знаю, чем закончится мой рассказ. Но начало уже есть. Лето на Балтике короткое, в город возвращаться было некуда, пригородная дача, где на старом диване можно было перекантоваться, так и простояла пустой, никто из владельцев ее не приехал, если они и были. Hа тот случай, если приедут, решила поселиться в гараже и чувствовала себя совершенно независимо.
Теперь не надо было бояться комаров и муравьев, быть осторожной с осами, но ночами было просто холодно. Ветер выдувал сквозь щели какое не есть тепло, и с рассветом я уже была на ногах. Осень завораживала и отдавала непостижимой грустью.
Первым делом иду к воде, отсюда хорошо видно, на западе бескрайность морских просторов, а на востоке, как наступает по берегу и расселяется Петербург.
Здесь я проживу до глубокой осени, до зимних месяцев, до темных круглосуточных воспоминаний и разочарований в не сложившейся семейной жизни, подружусь с бродячими собаками и котами, брошенными после дачных разъездов, всю их сиротскую долю ощущая на себе.
В городе теперь было и опасно. Рассказывали, что ездят по улицам боевые ребята и убивают стариков. Все адреса у них есть, и поймать их трудно, и никто не ловит, потому что некому заявлять. А может быть и так, что втайне спасибо им говорят, тяжело ведь с ними, с больными инвалидами, маразмическими старухами.
Вдоль берега прибоем нанесло всякого мусора, доски и обрезки пригодятся для костра, море тихое, немного усталое после вчерашнего шторма. Небо даже голубоватое, а чаек почти не видно. Летом они шумные, суетливые. Иногда попадаются очень крупные, альбатросы, со зловеще черными крыльями, полет такой птицы напоминает орла. Какая осанка невозмутимая, но никогда не замечала среди них птенцов или старых.
2.
У костра мне нравилось сидеть ближе к ночи, когда на жарких углях можно было разогреть еду и вскипятить воду на чай. Пламя требовало постоянного внимания, но не в смысле пожарной безопасности, вокруг был дикий песчаный пляж и торчали каменные глыбы, а необходимо было следить за процессом сушки мокрых бревен, собранных на берегу, переворачивать их и подталкивать в огонь. Эти горели лучше, пропитанные горючими смолами и соляркой, чем те, что из леса, заболоченные и трухлявые березовые пни.
Ночное бдение начиналось после захода солнца или судя по облакам, расцветка которых постепенно чернела, сливаясь с морем. И заканчивалось лунным мельканием среди растерзанных лохмотьев дневных испарений и вечного недовольства, с которым это огромное пространство могло заявлять о себе. Покорные сосны склонялись и молчали, затаив желание однажды выпрямиться во весь свой гигантский рост и показать мощь свою и красоту, и что они ничем не хуже. Но следующее утро ничем не улучшалось, ветер дул как всегда в одну сторону, и им, бедным, так и не получалось разогнуться, но однобоко обрастать хвоей и корежиться.
Гараж мой постепенно утеплялся плакатами, коробками и ящиками, натасканными мною с санаторских помоек, подрастал черный котенок, подброшенный еще летом, ежиха здесь же растеряла свое потомство, рассчитывая на зимний приют. Колючие серенькие комочки были интересной игрушкой любопытному коту. Сбегались и мыши, по старой памяти знавшие о теплом ночлеге, но кошачий запах отогнал их в другое место. Вороны, вначале крикливо шумевшие, смирились и подходили близко к воротам склевывать остатки пищи. Они быстро привыкли к моему пребыванию и приветствовали всякий раз, когда я возвращалась из недолгой отлучки.
Население Петербурга по численности такое, как Дания, 5,5 миллионов, а стариков в Питере больше половины того, не считая приезжих студентов. И почти все инвалиды, мало того, что социалки никакой, так травят их непонятными лекарствами, и существует якобы негласная разнарядка, старше 60 в расход, материал, не подлежащий восстановлению. В Дании, говорят, все по-другому. Но в Данию я, конечно, не поеду.
3.
Огонь костра привлекает многих. Уже одно то, что он горит в ночи, и с берега его далеко видно, наверное, также как мне виден Кронштадт, освещенная гряда дамбы и маяк на Лисьем носу, и мерцает одиноко, он привлекает своим теплом одичавших собак и романтичных пешеходов. Если на лодке в тихую ночь проехать вдоль прибрежной полосы, то таких светлячков можно увидеть десятки, все они случайные и печальные, как чьи-то затухающие души в своем последнем пристанище. И тогда начинается беседа, даже без слов, погреть холодеющие руки, подбросить кочерыжку, вспомнить что-то для себя далекое и неповторимое и снова уйти в темноту.
Здесь никогда не бывает страшно, боязно, что могут быть плохие люди, и если даже такие сюда попадают, то мгновенно перерождаются, очарованные зрелищем воды, неба и свободы. Для горожанина, выросшего из коммуналок, из колодцев и дворовых арок, из затхлых подъездов и улочек с односторонним движением, приехать сюда в любое время года всегда праздник.
Пришел пес и лег у костра, серый от грязи и с клочьями свисающей шерсти. Обычная толстомордая дворняга, но какая деликатность. Ведь было ясно, что хочет есть, и что ноги еле приволок, его разморило от тепла и он задремал, успокоенный, что хоть на какое-то время обрел хозяина, кому-то может продемонстрировать свою преданность. Миска с супом ему явно не помешала. Завтра он встретит меня, как старого друга, подбежит и лизнет в руку, и сделает вид, что сильно торопится, тем более, что впереди его поджидала стая таких же заморышей, отправлявшаяся на охоту. Численность моих иждивенцев прибавилась, зато какое чувство защищенности сразу возникло.
Тамара и Володя приезжали на залив регулярно. В свои восемьдесят они уходили далеко, к заросшей бухте, сопровождаемые, таким же старым, черным пуделем-лакомкой. Но однажды они пришли без него. Пуделя схоронили где-то в лесу, и надо было выпить, как полагается в таких случаях. Водка нас разговорила, и я призналась, что пишу стихи, пришлось читать, перекладывая листы исписанной черновой бумаги и без очков почти не разбирая почерк. В следующий раз я их встретила с тележкой, на которой в коробке была печатная механическая машинка, и не лень им было тащить такую тяжесть, стихи мои им, видно, понравились.
4.
Снег шел неделю, белый и пушистый, и каждый день надо было расчищать тропинку, которую потом утаптывали собаки.
Залив медленно зарастал развороченными бурей льдинами, и, как по горам, не дожидаясь ледостава, поползли рыбаки в камуфляжных бушлатах, уходившие всегда далеко к сильной воде.
Речка в камышах поднялась и бурлила, не давая устью окончательно затянуться, и разрушала все мои переправы, для которых я приспосабливала подручный материал, старые железные кровати, щиты и каркасы, все что можно подобрать на берегу. Во всем обвиняя реку, я и мысли не допускала, что кто-то мог специально приходить и разбирать мои сооружения. Как-то смотрю, копошится в реке дед в высоких резиновых сапогах, с шестом. Оказывается, ночью по реке шел сиг с залива на нерест и мои мосты ему мешали. Удивительное самоотречение, обратно он уже не мог возвратиться по мелководью и погибал там, сбрасывая икру чуть ли не в лужи. А дед рыбой так и не угостил.
В Спарте стариков сталкивали со скалы, а недоношенных отдавали зверям. В Дании ни чуть не лучше, даже если говорят о заботе и лечении, это все слова. Ни за какие деньги никто, если он не родственник, не будет ухаживать за больным. Немощь, она ведь агрессивна еще, она ревнива и эгоистична, она требовательна к своим благодетелям. А в окружении таких же беспомощных и дряхлых еще быстрее наступают депрессия и мысли о смерти.
Стоявшую в гараже коптильню приспособила под камин. Железные баки без дна,один в один, на ножках, быстро нагревались и были безопасными. Азбестовая труба немного коротка, и дым стелился у самой крыши. Рыбу лучше коптить на ольховых ветках, больше дыма, но река замерзла, а рыбаки возвращалисьи другой дорогой, уж я-то знала, что рыба у них есть.
5.
В прошлом году зима была почти бесснежная, на лыжах так и не пришлось покататься, зато с интересом посмотрела соревнования на буерах по зеркальному льду Финского залива. Это не каждый год бывает, все из-за снега, самодельные рамы с коньковыми полозьями и под парусом по снегу не скользят. А по чистому льду, обдуваемому постоянно ветерком, можно легко добираться к самым отдаленным местам рыбного лова, что намного легче, чем тащиться во всем снаряжении несколько километров. Видимо, такой спорт, вначале как способ передвижения рыбаков, зародился здесь, на Балтике, во времена Петра 1.
На этот раз все было гораздо современнее и на высоком техническом уровне, во всяком случае паруса были изготовлены профессионально и разноцветно. Спортсмены были не так уж и молоды и все сплошь иностранцы, из Норвегии, Швеции, Финляндии, даже из Англии, на русском говорили исключительно девушки, видимо, переводчицы. Батуринский мотель на берегу, бывший корпус кардиологического санатория, который они оккупировали под ночлег, стоил в сутки около пяти тысяч рублей, это размер моей пенсии в месяц, а они могли себе позволить пожить так недельку на всем готовом. Потом, позже хозяйка, я имею ввиду, жену Лужкова, прикупит полуразвалившийся пансионат по-соседству "Взморье" и сделает его учебным буерным центром.
Двигаются такие зимние яхты вне определенной трассы и направления, на старте засекают время и включают спидометр со счетчиком километров, и катайся сколько захочешь, финиш будет выведен с помощью расчетов. Зрелище великолепное, особенно в ясный солнечный день.
6.
К своей нищете я привыкала с детства. И когда жила с бабушкой в деревне, и когда приехала в город. Мне не хотелось уезжать, я любила нашу речку, наш огород, лежанку в сырой землянке и маленькое окошечко на дорогу, служившее нам окном в мир. У нас была корова, курица и петух. И нас было трое. Тогда я не понимала вкуса парного молока, мне хотелось хлеба. За ним с шести часов утра все стояли в очереди, а я, чтобы съесть небольшой довесок к буханке, положенной в одни руки.
Зимой, когда вообще было туго с питанием, надо было платить налоги натуральными продуктами, молоком, сметаной, маслом и яйцами. Все это бабушка начинала собирать задолго до сдачи. Мы ходили вокруг и смотрели на эти предназначенные государству продукты, масло сливочное я видела впервые, холод все-таки помогал их сохранить, а к голоду мы были привыкшие.
В Ленинграде я училась вначале в техникуме с общежитием, стипендия была 18 рублей, это получалось по пятьдесят копеек в день, как раз на комплексный обед в столовой. Но я экономила. Утром, идя мимо булочной, я покупала четвертинку ржаного хлеба на завтрак, и запивала водой из-под крана, а на перемене мы таскали из столовой бесплатный хлеб и горчицу со столов, садились где-нибудь в аудитории, намазывали и ели не морщась. На обед я брала только первое, половинку. А еще нас здорово выручали бутылки. И тогда мы с девчонками покупали картошки и маргарину.
7.
И к холоду можно привыкнуть, если научиться беречь свое тепло. Кот носился под деревьями, отгоняя ворон и выслеживая белок, а спал со мной поверх одеяла, ограничивая мою возможность свободно шевелиться. У белок мех, конечно, теплее, чем кошачий, и живут они в дуплах, в тесноте, да не в обиде. Спускаются редко, что им делать на снегу, но видно, как мусорят, разгрызая шишки.
Весной это снежное царство выветрится, благодаря песчанику, вода быстро уйдет к корням и начнет прорастать первой снытью и травой с мелкими белыми звездочками. Черника выпрямится и выстелится зеленым ковром на полянах, оживятся крохотные елочки, и лес защебечет чистотой и молодью. К маю наберет силу подснежник и загустится ландыш, готовясь выбросить на солнышко свои благоухающие соцветья. Льды на берегу еще будут лежать, постепенно чернея и уменьшаясь, а срединный лед осядет вниз и окажется под водой, пришедшей с юга. Откуда-то появятся новые камни, или старые уйдут наполовину в песок, как в мягкой бездонной трясине, то всплывая, то опускаясь. Прилетят стремительные чайки, появится кой-какой народец, все еще закутанный по-зимнему в шубы и шарфы.
На берегу уже тепло и даже можно загорать среди ледяных торосов и грязной неразберихи. На первой волне забелеет вдалеке парус, едва дождавшийся этого необозримого раздолья, чтобы затрепетать от восторга на ветру. Но старый человек останется осторожным, чтобы не поддаться весеннему искушению, медлительным и недоверчивым, чтобы изменить что-то в своей надоевшей жизни. Или наоборот, вдохновится и поверит в свою силу, отдавшись воле, опьянится общим возрождением и не выдержит бурного наплыва чувств, задохнувшись от возбуждения, неожиданно для всех.
Выходит, что весной опаснее всего.
18.09.2010
Я желаю тебе, Москва.
Той безликой, безвольной Москве
Я желаю еще лет на двадцать,
Чтоб Лужков, несменяемый мэр
У руля продолжал оставаться.
Оттеснив в подворотни народ,
Разъезжал бы в своих лимузинах,
Вертикали надменный эскорт
Насаждался бы грубо и зримо.
Чтобы каждый бездомный москвич
Ликовал от величия власти,
Чтоб на уровне кода постичь
Мог себя неустроенной частью.
Чтоб кому-то оваций леса
Над страной, что орлиные перья,
Утверждали бы право решать
За других, за эпоху, за время.
Не такой ты должна быть, Москва,
Этих жутких историй столица,
Не батуринских строек оскал,
Не надежда безлюдных провинций,
Не притихшая тайная спесь,
И в деньгах укрощенная гордость,
А рекой триумфальных торжеств.
И трибуной свободы народной.
Я желаю еще лет на двадцать,
Чтоб Лужков, несменяемый мэр
У руля продолжал оставаться.
Оттеснив в подворотни народ,
Разъезжал бы в своих лимузинах,
Вертикали надменный эскорт
Насаждался бы грубо и зримо.
Чтобы каждый бездомный москвич
Ликовал от величия власти,
Чтоб на уровне кода постичь
Мог себя неустроенной частью.
Чтоб кому-то оваций леса
Над страной, что орлиные перья,
Утверждали бы право решать
За других, за эпоху, за время.
Не такой ты должна быть, Москва,
Этих жутких историй столица,
Не батуринских строек оскал,
Не надежда безлюдных провинций,
Не притихшая тайная спесь,
И в деньгах укрощенная гордость,
А рекой триумфальных торжеств.
И трибуной свободы народной.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)