Традиционность.

Шла по дороге беременная женщина, безлюдная сельская дорога, по обе стороны поля, засеянные ровными делянками, деревце невдалеке хилое, а рядом с ним указатель выцветший, куда идти и сколько до туда осталось километров. Видимо, собиралась женщина рожать, и потому шла в ближайшую больницу, чтобы все было по-человечески, а не где придется.
Присела она в тенечке передохнуть. Может, думает, автобус подберет, ему уже пора выйти по расписанию, она-то пораньше вышла пройтись по утру, ходить надо ей больше. Прочитала, что написано на указателе, но видит, что этот указатель на одном честном слове держится, вот-вот сорвется с единственного гвоздя, а другой согнутый проржавел и в другую сторону смотрит. Встала она, отогнула гвоздь и повесила указатель параллельно дороге, а тут и автобус подошел. Уехала она.
Сынок у нее оказывается родился. Вырос, и так надо, что пошел по той же дороге, что и мать его когда-то, и у того же дерева остановился, дерево к тому времени уже большое выросло, и видит то же самое, указатель на одном винтике держится и в другую сторону показывает. Нашел он выпавший болт, чем-то привинтить покрепче, и уехал на попутке, так как торопился, жена у него в городе рожала.
И у сынка сынок родился. Машину купил, стали в деревню родную на своих колесах ездить. Дерево, то что у дороги, тоже зря времени не теряло, леском разрослось, а указатель новый поставили, забетонировали.
Идет как-то уже правнук той женщины по той же дороге с друзьями на рыбалку, или с рыбалки наоборот, и в леске этом останавливаются, ну вот место такое притягивающее. Смотрят, а указатель забетонированный совсем сполз, от ветра раскрошился, и болты вывалились. Взяли мальчишки проволоку, или веревку брошенную какую, и прикрепили через дырки к постаменту.
А колосья на полях всю эту историю с указателем наблюдали, и всякий раз недоумевали, зачем нужен указатель, если дорога сама приведет. Но вот такая традиция была у людей, указатели вешать, чтобы знал человек заранее, сколько ему километров по жизни осталось и в какую сторону идти.


Альтернативы этому глобализму нет...

Нас этот глобализм видимо не коснулся еще, а в антиглобализме мы ничего не смыслим, чтобы его поддерживать. Для нас сложно даже в нем разобраться, и тем более, поверить, что какие-то африканские деятели, которые впервые грамоту учили в наших университетах, способны к таким абстракциям, а мы только и можем, что запомнить число 31 и сами не знаем, для чего оно нам.
Кто будет спорить, что антиглобализм - это не политическое движение. Никто.
Причем движение в мировом масштабе. Есть у нас что-то подобное хотя бы в масштабе страны. Нет ничего подобного, даже намека. А кто будет возражать против этих выводов, что оно, это политическое движение,, против концентрации богатства в руках транснациональных корпораций и отдельных государств, против доминирования глобальных торгово-правительственных организаций (Всемирного банка, Международного валютного фонда, Организации экономического сотрудничества и развития, Всемирной торговой организации и т.п.). Никто.
Тут мы как бы и не против, особенно не против ВТО. Хотя и понимаем, что с нашей территорией было бы стыдно просить покушать у кого-либо.
А ведь этим антиглобалистам все 10-12 лет от роду, и появились они во Франции. Это они потребовали всего 0,1 % от финансовых прибылей направлять на борьбу с бедностью в страны третьего мира. Это они потребовали списания долгов развивающимся странам.
А «Движение безземельных» в Бразилии, а «Женское движение» в Канаде, фермеров крестьянской организации Karnathaka» в Индии, а международный форум альтернатив в Бельгии.
Просто рука не поднимается взять и все это перечеркнуть, есть тут и смысл и правота, и ничего не попишешь, и рот не закроешь. Так и хочется сравнить с лозунгом давно забытым, "пролетарии всех стран, объединяйтесь!", или хотя бы делайте все, чтобы о вас помнили и знали, о бедных, о неимущих, о тех, кого нещадно эксплуатируют, и держат на голодном пайке.
А суть конфликта даже не в этом, а в том, что есть люди, которые уже либо отчетливо видят альтернативу этим глобальным организациям, либо не видят уже от этих всемирных идолов ничего хорошего для мира в целом.
Мир разделен опять на два лагеря, на страны "золотого миллиарда" и страны "третьего мира". И не потому, что так получилось, а потому, что так выгодно кому-то, чтобы бедные оставались бедными, а богатые богатели за счет них.
Но в том-то и дело, что никакой альтернативы этому глобализму нет, и все понимают прекрасно, что мир катится в пропасть, но скорость набрана, а тормоза не работают. Вот и демонстируется "танец смерти" в виде шокирующих леворадикалистских карнавалов и гей-парадов, и ровно ни на что не рассчитывающих пророчеств.
Им-то уже ничего не поможет, а вот для россиян можно было бы и задуматься и поправить проторенную колею капитализма, а не перенимать все достоинства и недостатки оптом, с тем, чтобы обогнуть и миновать ямы и язвы современного противостояния.
Пока еще можно их все перечислить, это и несоразмерный разрыв в доходах, надвигающийся разрыв в образовании, общественно опасный уровень здоровья и медицинской помощи для необеспеченных, условия проживания и трудоустройства для работников низкой квалификации. А на культурном поприще - стандартизация умов за счет массовой молодежной поп-политики. Иделогия гламурного либерализма со странами сырьевых придатков.
Анти ничего не предлагают, а только просят чего-нибудь придумать, чтобы остановить это совместное движение к смерти. Не надо обвинять их в утопизме, в анархизме, просто они видят намного дальше, и то, что они видят, придет гораздо быстрее, чем нам всем кажется. Катастрофа.



Парадигма.

Всегда есть сильный аргумент, и есть слабый. Против сильного не попрешь, а вот за слабый можно ухватиться, и на его отрицании создать новую парадигму. Организовать, собственно, деятельность какого-либо сообщества по определенной дисциплинарной матрице. И так до тех пор, пока кто-то не нащупает у тебя слабый аргумент и не сотрет тебя в порошок.
Здесь не столько важна конкурентная борьба, сколько сама такого рода деятельность по зарождению, безраздельному господству и периоду распада, как уступке альтернативной парадигме. Главное, не зацикливаться на своей единственности и неизменности.
А вот чтобы одна, допустим, общественная модель выстраивалсь бы и усовершенствовалась бесконечно по принципу преемственности и прогресса, такое по всем научным канонам противоестественно, как принципу деления клетки. Каждая новая модель определяет свои нормы и стандарты, свои социологические инкубаторы и психологические приоритеты.
Российская парадигма возникла на слабости неразвитых экономических знаний в счет усиления других, не конкурирующих областей общественного обустройства. Но надо быть готовыми к тому, что рано или поздно придется уступить место абсолютно новым ориентирам, и не пытаться изо всех сил реанимировать прошлое.



К утру всегда туман на болотах. Сценарий.

Диспетчер, он же сторож аэродрома, возвращается в каптерку со сломанным замком, из которой он только что вышел, так и не увидев из-за тумана, что же все-таки случилось на аэродроме. Идея тумана проходит красной нитью через весь фильм: настоящий туман на болоте, туман в булгаковском варианте, туман катынской истории под Смоленском в предвоенные годы, туман версий трагедии с самолетом польского президента, туман как человеческий фактор старого одинокого пенсионера, разговаривающего с самим собой, и туман, как политическая манипуляция тех, рвущихся к власти и влиянию.
Как антитеза, не-туман выступает в виде устаревшего оборудования летного поля, очевидно оставшегося еще с тех времен, когда где-то неподалеку были расстреляны польские офицеры, ветхость построек, в том числе эта диспетчерская со сломанным замком и двумя аналоговыми телефонами, не приспособленная взлетная полоса наполовину в снегу из-за отсутствия снегоуборочной техники, и тем не менее, присутствие реальной связи между историей далекого прошлого и вымыслом непостижимой для разума современной трагедии, которая только разворачивается в то туманное утро на заброшенном аэродроме.
Старик не слышит, но ощущает нарастающий внешний шум, ему передается внутренне беспокойство, подталкивающее его к каким-то возможным выводам о собственной вине в непонятном пока происходящем, и вынуждает его к бегству, не дождавшись сменщика. Хлопает на ветру незапертая дверь каптерки, и сгорбленная фигура удаляется в туман, так завершается первая часть сценария.
Возможно, он собъется с дороги и будет блуждать по болотным топям Катыни и воочию встретится с тенями убиенных поляков, или лоб в лоб увидит вполне реального летчика с разбившегося самолета с еще не свернутым парашютом, так или иначе, он узнает правду, тщательно скрываемую об этих двух таинственных историях.
Но сюжет неумолимо движется к концу. Ни в чем не виноватый диспетчер будет тут же уволен, и уже по телевизору будет досматривать скупые кровавые кадры в кусками тел и с разбросанными частями самолета вперемешку и переживать о происходящем. Возможно на церемонии похорон он увидит брата -близнеца Качиньского и зловещая догадка озарит стареющее лицо в духе шекспировских иллюзий с отравленными шпагами, с ядом, трупами и репликами комедиантов, приглашенных Гамлетом во дворец.
Только он обязательно вернется на то место в лесу, где он встретил тогда летчика, найдет под камнем свернутый парашют, и, возвращаясь, обратит внимание, что дверь с замком поставлена новая, а поле не только вычищено от снега, но и вымыто, и по обнажившимся старым трещинам и выбоинам взлетной полосы тихо пойдет навстречу новому приближающемуся туману.
К утру всегда туман на болотах, вспомнит он когда-то прочитанную книгу Мастер и Маргарита, и холод утренней влаги взбодрит походку удаляющего человека. Только он один узнал правду.


Павилика.

Есть такая сорная трава павилика, желтого цвета безлистые тонкие проволочки с крючочками, которые цепляются за растение и поедают его, разветвляясь все гуще и гуще. Избавиться от нее невозможно, надо уничтожать вместе с посадками, и если останется незамеченным на стебле хоть один такой ядовитый завиток, через некоторое время разрастется и все погубит.
Вот такая у меня аналогия с фашизмом, который когда-то уничтожали, но оставили усик, и он разрастается по всему миру наподобие этой сорной травы. Разрастается, потому что никто уже больше с ним бороться не хочет и не жаждет, и даже видит в нем идеологическую основу своих националистических бредней , подменивших преобладание большинства внешним превосходством.
Вот опять большой праздник намечается, День Победы над фашизмом, и никаких денег не жалко. Может потому у нас бедность сплошная, что праздников много, и один другого краше, словно соревнуются друг с другом, сколько денег потратят и с какой помпой проведут. Суть победы превратилась в ежегодную демонстрацию силы и военной выправки вымуштрованных днями и ночами солдат и курсантов, где за новенькими френчами все та же нищета и неустроенность этих мальчишек, забритых почти насильно, как безысходность, в армию, потерявшую за эти мирные 65 лет весь свой победный облик.
Корни одинаковые у победы с бедой, когда можно было угробить 26 миллионов своих и 6 миллионов немцев и потом еще гордиться этой бедой, что не смогли их защитить и уберечь от пуль и уложили в бесчисленные братские могилы по всей стране.
Мое поколение выросло без войны, но почему-то проросло насквозь павиликой деления на черных и белых. на русских и нерусских, на сельских и городских, на умных и быдло. Сегодня снова кому-то приходит в голову уничтожить миллионы, чтобы кучке избранных жилось вольготно и припеваючи, и где эта победа, когда самих же победителей не удосужились за 65 лет обустроить квартирами и безбедным существованием, а только каждый год выставляют их как реликвию на парадах своего цинизма и лицемерия.


Право на старость.

Женщина не должна быть объектом сексуального влечения. И, она не партнер и не детородное устройство. И правовые ее взаимоотношения с мужчинами не должны быть в форме уступок и одолжений, как отказ от естественной дискриминации, но никакого разговора о равенстве, которого не может быть в принципе.
Мы другие. Но посмотрите, что происходит. Женщин, как таковых, нет, а есть женское тело и смазливое личико. Есть определенный юный возраст, пользующийся успехом и пропускной способностью, есть половой интерес, используемый в рекламе дорогих украшений и супер-иномарок, есть индустрия женской одежды, духов и прокладок. Но есть и не защищенное от домогательств отца или маньяка детство, есть такие же наивные и беспомощные юность и одинокая старость, есть физическое уродство и расовая неприязнь. И есть комплекс неполноценности, зависимости и обреченности, рабочая лошадка на кухне, в прачечной или у ткацкого станка, есть засушенная ученая "вобла" аудиторий.
Из чего оно должно складываться, это женское обаяние, погруженное уже с головой в косметику и бесконечные пластические операции, в работу стилистов и диетологов. Эта вечная борьба со старением и ожирением, чтобы оставаться в поле внимания мужчин.
Женщина плачет и дурнеет от своего бессилия сопротивляться времени и критерию нормы, установленному мужским злым сообществом, занятого исключительно проблемами собственного шовинизма. Она плачет, но оголяется до предела сверху и снизу, она готова выставить напоказ все свои прелести, ради плоских похабных комплиментов и дешевых цветов. И не ради внимания, она просто не знает, что делать, потому что она вынуждена выживать в условиях товарооборота, являясь живым товаром, и виноваты во всем эти мужчины.
Но время наконец повернулось в ее сторону, она больше не хочет быть товаром. Теперь она будет мстить. По-своему, изощренно, изо дня в день, в мелочах, в постели, в должности. Она станет политиком, депутатом, чиновником, она заставит этих тщедушных ужаснуться ее твердости, ее злопамятности, ее пристрастию. Женщина должны быть воином, и сражаться за свою честь, за свою любовь, за свое материнство, и даже за свое право на старость, на уродство. Она должна доказать, что кроме попки и сисек, у неё еще есть мозги, которые ничем не хуже мужских, просто они другие.


Объективная закономерность.

. А ведь капитализм не победим. Если, конечно, он у нас получится, если это и есть то, в конечном счете, ради чего все это затеяно с приватизацией, с реформами, с вертикалью, и даже с модернизацией и Сколково. Тут много таких, кто грозится терпением народа, что начнутся погромы, как в Киргизии, отделение субъектов, распад федерации, однопартийность, авторитарность. Какой бы стороной мы эту постройку не повернули, собственническая сущность ее не изменится, одни имеют все, а все остальные - ничего. И нас они не боятся. Демократические ли принципы или либеральные, договорные, или всеобщая мобилизация на гражданское строительство, на голубую мечту человечества или на божье провидение, принцип остается неизменным - прибыль, ресурсы, милитаризм.
Можно даже сказать, что выхода у нас тогда в 90-е не было, и выбора не было. Экстенсивно или интенсивно нам дальше существовать на огромной территории и продолжать делать вид, что мы ее охраняем, или содержим еще один огромный класс военщины наряду с чиновничеством и госаппаратом.
Время пришло. А время великих революций ушло, да и были ли они, особенно в России, где не то чтобы толковой монархии, а даже феодально-крепостнического государства нормального не было, а все еще пребывал родовой строй общинного владения землей с церковно-городским обособившимся управлением, чтобы на смену ему могла прийти предприимчивая буржуазия, многопартийный парламентаризм и президентское правление.
Русская революция в 17 году только продолжила эти общинные традиции и расчистила место для капитализма, но так и ничего построить не успела из-за войны и сталинской диктатуры, в необходимости которой были уверены все те идеологи, кто прекрасно лавировал на патриотизме и светлом будущем для несчастного народа.
Время пошло, хотим мы того или не хотим, с нами уже никто церемониться не будет, теперь деньги решают все. Только не надо обобщать и писать на заборах лозунги про модернизацию, в которой должны быть заинтересованы прежде всего новоявленные бизнесмены, желающие получать прибыли и прибыли. А самый главный бизнесмен, государство, на деньги народа строит сегодня Сколково, чтобы собрать в одном месте способную молодежь и выжать из нее проекты, которые можно будет продавать по всему миру, оставляя авторам зарплату, ни в какое сравнение не идущую с размерами тех выгод и преимуществ, которые получат владельцы этой компании.
Капитализм еще ни в одной стране не свергнут и не сгнил, а только крепнет и совершенствуется, ускоряется и развивается, и что удивительно, нет ему альтернатив, а только слабые протесты с требованием хоть какой-то справедливости и взывание к совести. А по другому уже нельзя, ибо порожден он самой человеческой природой и объективной закономерностью смены форм существования.


Суть жизни.

Когда женщине говорят, что она красивая, в первые пять минут она больше ни о чем думать не может, она обязательно повернет зеркало, чтобы убедиться в этом, зыркнет на свое отражение в проезжающей мимо машине или в стекле витрины, достанет из сумочки пудреницу и уберет со лба совсем не случайно упавший завиток, и совершенно в другом уже настроении выслушает вас.
Если же ей так и не скажут, что она сегодня хорошо выглядит, когда все ее утренние старания были на это и направлены, она тем более до конца рабочего дня не выпустит из рук зеркало, пытаясь понять границы своих недоработок с коллегами и со своим лицом, которое уже больше не выдерживает этого поминутного внимания к себе.
В чем заключается для нее эта красота? Прежде всего, в цвете лица, оно не должно соответствовать ее возрасту, быть серым, землистым, с синюшными впадинами под глазами, с угревой сыпью, волосками над губой, с веками, опухшими от вчерашнего алкоголя, и глазами, подолгу останавливающимися то на одном предмете, то на другом.
Она прекрасно знает, сколько ей лет, но очень надеется, что этого не знают другие, но хотя бы один раз она спросила бы себя однажды, зачем ей это надо, скрывать свой возраст. Чего она так боится, чего не хочет терять, и на что все-таки рассчитывает, пытаясь обмануть окружающих. И нет, это не загадка, это диагноз непонятного никому и даже ей, неизлечимого заболевания, которое останется с ней до конца жизни.
Даже одежда для женщины не так важна, как лицо, скорее всего, она предпочтет ходить голой, или прикрываться слегка чем-нибудь прозрачным, если бы это было нормой, как в африканских странах, с пучком соломы на бедре, кольцом в ноздре.
Но представим себе обратное, проведем такой мысленный эксперимент, что все женщины перестали краситься, а просто, ходят чистые, скромные, аккуратно приглаженные и причесанные. Каким бледным и скучным окажется мир вокруг нас, лишенный этого каждодневного творческого подвижничества, этих героических усилий в борьбе с природой, в сражении с временем, в состязании с соперницами, без этого великого стимула к жизни, красота которой не отделима от ее сути.


Гуманная жестокость.

Второй день обсуждаем в семье кастрацию своего четвероногого любимца Касьяна. Двадцать минут в ветеринарной амбулатории и Кося лишился своего достоинства, а я 1000 рублей и спокойной совести. Не покидает ощущение неправомерности такой операции не просто по отношению к обыкновенному коту, которых тысячи гибнут зимой в подвалах и на чердаках, голодают и беспризорничают на помойках, болеют, и своим непотребным видом вызывают у большинства людей сострадание, подвигая некоторых на безвозмездную гуманитарную кормежку и какой ни есть ежедневный присмотр, а то, что мы покусились на саму природу.
Сутки кот отлеживался от анестезии, пытался вставать, ходил шатаясь и под себя, но в основном лежал пластом на полу, лишь кончиком хвоста давал нам понять, что жив и как-нибудь выберется. Показалось, что как-то сдал его голос, записклявил, зажалобил слабо и беспомощно, а когда наконец кот пошел, то не было уже в его походке той спеси горделивой, той независимости и уверенности в своей кошачьей красоте и половом превосходстве. Касьяныч снова стал маленьким, вспомнил свои игрушки, уже было заброшенные за ненадобностью, начал прятаться под столами и стульями, а было наоборот, когда тарзанил по стенам и занавескам, эквилибристом спускался по балконному козырьку и рычал, каждый раз напоминая нам всем о своих уважаемых сородичах, о блестящих черным лаком пантерах, их горящих желтых в отблесках глазах, об их гибкости и грациозности.
У Коси начал проявляться комплекс неполноценности, он уже не требовал, а просил, униженно и трусливо, не огрызался на излишнюю нашу нежность, скорее ждал от нас ее в чувстве вины за нашу подлость, которую мы над ним совершили, и которую иначе, как эгоизмом, не назовешь.
Вместе с Косей менялись и мы. Из нас шло такое бесконечное философское оправдывание, плоский юмор со слезами и снисходительно обязывающее отношение, вместо равноправного партнерского взаимопонимания и даже противостояния. Наша жестокость все-таки была гуманной, мы лишили его того, о чем он не знал, а он потерял то, чего он не имел, поэтому переживать ему было не о чем. Переживали мы.


Часть суши под названием Россия.

Не могу поверить, что время победных рапортов, съездовских программ с планированием великого будущего, непоколебимой уверенности народа в мудрой политике партии закончилось навсегда и началась полоса черных пророчеств и вполне логичных предчувствий державного развала на фоне преуспевающих торгашей и спекулянтов, почему-то называющих свое криминальное ремесло бизнесом.
Не могу понять смысл ужасов экологических страшилок, угроз ядерного распространения, социальной деградации населения и демографических провалов на фоне меняющегося цвета национальной окраски перенаселенных городов и райских островных кущей миллиардеров. Но зато зримо представляется вселенская астероидная атака и расширяющиеся черные дыры апокалипсиса, смерчи и наводнения, поглощающие Землю бездонной пучиной космического пространства, обезличенного и непрекращающегося, равно угрожающего как черным, так и белым, как богатым, так и бедным.
Какими мелкими и смешными выглядят с этой стороны все наши помыслы о свободе, о всеобщем благе, и казалось бы справедливое возмущение тех, кому этих благ почему-то не хватило. Россия вновь платит дань нахлынувшим на неё теперь уже с запада кочевникам, но видно, что этим набегам не будет конца, и обескровленная и разграбленная, а когда-то богатейшая и непобедимая, содрогаясь от насмешек и унижения, почти готовая встать на колени, еще лелеет в тайниках обнаженной для осквернения души надежду на избавление.
Часть суши под названием Россия снова ждет и жаждет перемен в направленном движении, но не на выравнивание благополучия каждого гражданина, а на шок перевернутого сознания ощутить беспомощность разобщенных между собой индивидуумов, шок от хаоса ценностей, преодолеть который теперь уже вряд ли кому-то удастся. Эта воспалившаяся отдаленная окраина, нещадно эксплуатируемая центром, грозит распространить свой мятежный вирус на благополучную Европу, и наверное нет средства, чтобы остановить это распространение, кроме как отсечь больной орган, кроме как раздробить ее на самостоятельные, но совершенно беспомощные образования, предназначенные только для выполнения немногих функций по деторождению, начальному обучению и основной специализации, характеризующей данный промышленный или сельскохозяйственный регион, и подрисовать это будущее ожиданием техногенных катастроф, нехваткой ресурсов и неотвратимостью собственной гибели, чтобы не рисковать вложениями и собственностью, раз и навсегда отбить у нее желание объединяться и диктовать свои условия.
Но единство усилий, к которому стремится Россия, восстанавливая свое былое влияние, на этот раз слишком рыхлое и ненадежное, обращенное не в будущее, а в прошлое, оно растекается по древу все теми же напыщенными словами партийных отчетов и рапортов, в которых давно потеряна мысль о единстве, а царит мысль о господстве.


Еще раз об идеализме и о материализме.

Несмотря на материализм, который был основной философской установкой в стране победившего марксизма, все-таки на первом месте был идеализм, как одна из доступных категорий для повально неграмотного населения пролетариев и крестьян, духовные качества которых воспитывались влиянием церковной догматики и маячившими издалека правилами светской этики и образованности , как давняя голубая мечта деревенщины и неотесанщины стать культурным человеком. Именно под знаменем духовной культуры шли преобразования советского строя, и первой из насущных задач которых была борьба с неграмотностью. За короткий срок мы при свете электрических лампочек Ильича стали самой читающей страной в мире, чтобы торжественно отрапортовать с трибун о победе социализма.
Существовала негласная модель успешности, получить высшее образование, за корочками диплома которой пряталось зачастую разочарование в применимости полученных знаний, то есть практическая сторона этого движения никак не решалась, но успокаивала многих, дворянское звание имеется. Народ искренне верил в светлое будущее и предпочитал не замечать временные материальные трудности переходного периода. И когда в репродукторе прозвучало сталинское "братья и сестры, отчество в опасности", все восприняли это как покушение на мечту, и с еще более идеалистической самоотверженностью готовы были переносить и голод и холод, и отдать жизнь во имя мистической победы своих затаенных идеалов.
Но материализм наступал на пятки и заполнял неуютные уголки объективной реальности, всю нищету и убогость которой уже нельзя было скрывать и оправдывать войной. Мы быстро становились материалистами, когда видели, что все предметы воображаемой роскоши, телевизоры, холодильники, ковры, машины, квартиры предназначены были только для участников и ветеранов ВОВ, а чтобы получить высоко оплачиваемую и престижную работу уже не требовался просто диплом, а партийный билет, как верный путь к благу народа.
Прошло время, когда на площадях политработники публично рвали свои партийные билеты, разочарованные собственной идеологией, но с той же самой одухотворенной надеждой обращали свои взоры на загнивающий запад, надеясь найти и понять жизненную логику процветания, от которой уходили все эти годы. Но так и не поняв, бросились грабить и присваивать те материальные ценности, которые удалось отстоять и умножить народу-победителю, оказавшись захватчиками и врагами в собственной стране.
А победителям вновь подсунули идеализм, вначале в виде ваучерных иллюзий, потом в виде демократических конституционных преобразований, религиозного фанатизма и свободы слова. Поистине неистощимы фантазии чиновников, оказавшихся по воле судеб на финансовых потоках никак не охраняемых народных богатств, в изобретательстве все новых и новых виртуальных программ "улучшения" жизни народа, поставленного как всегда в условия реального выживания, с тем чтобы отдалить его право и участие на справедливое их распределение. А логика выживания для него предельно проста, молчи, а не согласен - умри, и без разницы, где, на войне или на баррикадах. Перестреляют без зазрения совести.
Но сегодня в этот великий день Памяти обманутых идеалистов пусть каждый, кто придет к их вечному огню скорби, преклонит колени признательности их нравственной чистоте, оставшейся сегодня недосягаемой ценностью для всех тех , кто дал себя увлечь опустошающей идеей материализма.


Соболезную..

Выразить свои соболезнования намного труднее, чем их принести, как приносят в основном свои извинения, связанные с чувством вины, надеясь получить прощение. Со-болезную, значит, я со-переживаю, вместе со всеми, со всем польским народом, со всем солидарным человечеством по поводу гибели Президента Польши в результате авиакатастрофы под Смоленском в России. Это наши эмоции, которые не поддаются нормированному выражению словами, и лучше не пытаться этого делать перед лицом трагедии.
"Приношу свои ... соболезнования, - сказал В.В.Путин, сделав значительную паузу перед словом "соболезнования", как будто хотел сказать: готов принести извинения, прошу простить, что так вышло, за себя и за страну прошу, не вижу со своей стороны вины, но всецело разделяю скорбь по поводу утраты.
Соболезнования иногда просят принять, как будто просят обратить внимание, чтобы увидеть, насколько искренне говорит сострадающий, как глубоки были его чувства к усопшему или как ему неловко за все случившееся, когда нельзя уже отрицать сопричастность. А "принести" соболезнования, значит, открыть себя не в качестве сочувствующего, а в качестве переживающего неоднозначность ситуации, в которой могут иметь место взаимные обиды, если не сказать, обвинения, даже за погоду, которая оказалась не совсем благоприятной в этот трагический день. Точнее не скажешь.
Совсем не обязательно по каждому умершему выражать соболезнования, да не особо ждут и ищут их те, кого коснулось это горе, понимая, что это всего лишь дань приличествующим отношениям, общепринятому протоколу, словно непреодолима эта черта отчужденности между теми, кто только соболезнует, и кто в действительности болеет, как далек мир ушедших от мира оставленных.


А о нас вы подумали.

Женщин больше не защищают. Права дали, уравняли, а теперь сами , голубушки, выкручивайтесь, мы за вас на дуэлях больше стреляться не хотим, да и джентльменство для нас накладно. Мы же не Дон Кихоты какие-нибудь воображать из себя рыцарей и на рапирах клясться.
Законы о защите чести и достоинства, может быть они и есть где-то, только не у нас и не для нас, да и то, за оскорбление могут привлечь любого, если захотят, если хорошо попросить и заплатить.
Что это им все мерещится, что они слабые, если слабые, сиди дома, не ходи по пустырям, ночами не шастай, молчи в тряпочку, когда муж говорит.
Эмансипация им нужна, а о нас вы не подумали, где нам так себя приподнять и довести до совершенства, как не в борьбе за вашу неприкосновенность, Негде. А за эмансипацией и Родина нам не мать получается, она ведь тоже как никак к женскому роду относится. Если только под дулом пистолета сзади, или чинами соблазнят, или зарплатой, или место потеплее и поспокойнее предложат. Есть такая профессия Родину защищать, вот именно, профессия, это как работа, нанялся и тебе платят за 8 часов рабочего времени. Суббота, воскресение - выходной.
Можно подумать. что мы сильные. Можно подумать, что нас никто не обижает, только на этом все и держится, на мордобое и на коленях, перед каждым надо раскланяться и смотреть преданно, чтоб чего не заподозрил, вольнодумство всякое. Это с виду кажется, что дружба мужская, солидарность, игра все это перед вами, на самом деле расчет и покровительство, чтобы было потом кем прикрыться и кого отдать на растерзание.
Нам еще труднее, чем вам. Вас как бы природа такими создала, глупыми и неприспособленными, а нам прощения нет, нам все дадено, и мозги и мышцы, и власть и обаяние, вот и доказывай теперь. что ты - лучший. А если кого опустят, так это в тысячу раз унизительнее и позорнее, чем если бы это над женщиной было совершено, Вон они геи, что это, мужики что ли. Но ведь приспособились, губы красят, чулки носят, выходит, этой женской сутью от насилия защищаются, и не мы вас, а вы нас теперь спасаете.


Золотая рыбка.

Религия, это - идеология попрошаек, главный и вечный их символ стоит у входа в церковь, нищенка в отрепьях с протянутой рукой. Но каждый просит в соответствии со своим статусом, у Патриарха рыбка покрупнее - государство. Главная их заповедь - проси и получишь, кричи, что тебе плохо, и тебя услышат, пожалеют и подадут. Главный их принцип - добро в значении обрести как дар, но ни в коем случае не заработать. Это добро навыворот.
Таким способом милостыни промышляли беглые монахи, бродячие философы и знахари. Главным их товаром служили советы, назидания и посредничество просить за кого-то перед кем-то. Послушание и угроза наказанием карой или смертью от несуществующего абстрактного субъекта, наделенного ими сверхсилой и сверхразумом. Не имея никакого отношения к медицине, они рассчитывали на чудо исцеления, пропагандируя веру, как единственное лекарство.
Сегодня им опять открыли двери и пустили в храм человеческого сознания. Власть и религия - близнецы -братья. Разросшийся до неимоверных размеров класс попрошаек в позолоченных архаичных балахонах пользуется всеми благами цивилизации, но сами они и ни один из них не создал и не открыл ничего нового и полезного для людей. Их не мало не коробит, когда их уличают в невежестве и шарлатанстве, и они тут же принимаются за прежнее, ибо ничего больше не умеют.
Приспособленчество приносит им доход, идеологией прикрывается зачастую преступный бизнес. И только единицы, кто понял суть мздоимцев, отшельники и строители новой веры, как им кажется, но и они продолжают воссоздавать то, что необходимо разрушить.
Не один раз история преподносила урок противоборства, отрицания и уничтожения мистического влияния на сознание людей, но каждый раз власть нуждается в них и использует религию в борьбе с народом.


Комментарий одному блоггеру.

Не всякий блог можно обозреть. Вот ваш блог нельзя. Вроде бы как все о себе, и не эгоистка, и оптимист, и удивляться еще не разучилась, а ведь если по-настоящему, то все спрятано, и упаковано на вид красиво, только на вид и для вида.
Вот что, например, может сказать об авторе такое выражение "терпеть не могу серятины, бесталанности", всего лишь фраза, потому как "серятина", это больше к языку подходит, а не к жизни, а не к человеку. Ну не научился он, человек, еще писать, а только говорить, потому и пишет, как говорит, а жить и говорить - это не совсем одно и то же. И удивительное тут то, что он именно ГОВОРИТ! Вот он - феномен существования, человек повернулся, пошел к вам навстречу, а вы ему - серятина.
Но больше всего меня другое высказывание прямо задело, "люблю хороший русский язык", звучит как "люблю хорошее выдержанное вино", какая-то ресторанная мерка к языку, как марка, как этикетка на бутылке. Та же параллель с серятиной.
Не настолько русский язык и язык вообще удобен и легок, чтобы им пользоваться для употребления, кем-то отсортированный от пошлятины, кем-то рафинированный и разукрашенный дешевыми блестками, а бездна информации и бесконечная вариантность в каждом суффиксе и частице, в каждом падеже и наклонении, чтобы искать и находить в нем вот то невыразимое, что остается за его границами. Очень опасное это явление - язык, чтобы предъявлять к нему нормы и втискивать в рамки, чтобы не рассекретил своего носителя, не вывернул бы его наизнанку в бесполезности прикрываться им, но создавать его и создавать.
1 commentLeave a commentEdit EntryEdit TagsAdd to MemoriesShare this!Track ThisLink

**

http://mr-fatcat.livejournal.com/

Спящая планета в полной темноте,
Самолет и саван белых облаков,
Смерть на фюзеляже оставляла тень
От не заколоченных, новеньких гробов,

Одиноким холодом веяло от звезд,
Неуютным скопищем одичавших душ,
Стюардессе шепотом задаю вопрос:
Что-то нездоровится, можно, я сойду.


Стоик.

Могу и знаю, и спокоен,
Трансцендентален, как процесс,
Из идеального построен,
Но из реального мой вес,

Прагматик тонкий и веселый
На априорных стапелях,
Успех зависит от условий,
Ничем другим не повлиять,

Ничем другим и не оспорить
Другой критерий не найти,
Я сомневающийся стоик,
И сам с собой несовместим .


И скрипят полюса искореженной временем осью.

Существует планета Земля, эры эхом относит,
Угасают вулканы, вершины круглеют слегка,
И скрипят полюса искореженной временем осью,
И мелеют моря, обнажая свои берега.

Где-то там у воды копошатся несчастные люди
Обессилив кричать, и хорошего больше не ждут
Убежденные в том, что хорошего больше не будет
Не раскроется больше у них за спиной парашют.

Сведены до бессмыслицы наши благие попытки
Водрузить на земле благоденствия реки и мир,
Неустанным пророкам в конец суеверной политики
Объяснений тому, что случилось, теперь не найти.

Есть кусочек земли истощенной и насухо выжатой,
Есть от солнца и снега истлевший дощатый настил,
Никому не должны, но теперь мы обязаны выжить,
Чтобы тот ушел, но вернуться обязан, простил.


Маркузе.

Маркузе жил в двадцатом веке,
Мыслитель, критик и пророк,
Но даже он на всё ответить
И всё предугадать не мог.

Свидетель черного нацизма
И тайн кремлевских диктатур,
В идеологии речистой
Несоразмерное столкнул,

Чтобы от правды содрогнуться,
И - не помочь уже ничем,
На манифестах революций
Рос одномерный человек.

Безликой массовостью множась,
Питаясь кризисом систем,
Эквивалентно уничтожить
Мог без разбора вся и всех.

И выход виделся в отказе
Антитотального масштаба,
Инстинктов тот психоанализ
Фатальность выручить могла бы.


Леви-Стросс.

Мелькнуло где-то, Леви-Стросс,
Сто один год прожил и умер,
И двум столетиям вопрос
Оставил рассуждений умных,

Что человек есть в мире том,
Который сам создал из тлена,
И лишь абстрактностью простой
Не отделял души от тела.

Кто этот антропос и мозг,
Неоцененный так богами,
Сумевший перекинуть мост
В рациональность сверхсознаний,

Где жизнь подтверждала мысль,
И утверждала смысл жизни,
Сменив природный тотемизм
На прогматизм связи с ближним,

Кто он, сумевший пренебречь
Всем, историзмом объяснимым,
И мудрость сделать местом встреч
Наук естественных и мнимых.

Нашел и метод, и модель,
Конструктор, видевший реальность,
И нас заставил одолеть
Природой созданные тайны.


Натуралистическое.

Возьмешь одно, за ним другое
Потянешь неводом из тины,
Или клубятся звездным роем,
Одной концепцией едины.

Закон научного гештальта,
Ассоциацией зачатый,
Психологичностью расшатан
В примате целого над частью,

Где целым сущее, не сущность,
Такой сплошной натурализм,
С глазами яростными суки
В борьбе оправданной за жизнь,

Такая расовая слитность
Антропологии природной,
Экстраполярностью элитной
Установить миропригодность.

С правами старая гуманность
Пустой оправдывает пафос,
И потребительской программой
Пропагандируется фаллос.

Концептуальность поворота
К натурализму продуктивна,
И философия не против
Иметь осмысленности стимул,

Самокоррекция конвенций
При экспликации проблем
Не отрицала вред селекций
На генетический обмен,

Где сформулированный тезис
Значеньем быть или не быть
Физиологией протеста
Сливался с модулем судьбы.


Я не прошу каких-либо амнистий.

Когда ты говоришь со мной о смысле,
Вопросами забрасывая грубо,
Я не прошу каких-либо амнистий,
Лишь выхода из замкнутого круга,

В тех доводах твоих артикуляций
Всего лишь часть озвученная фактов,
Которыми не стоит прикрываться,
Благодаря их сущности абстрактной,

Но вопреки способности конкретной
В руках непревзойденного умельца,
Ты осмысляешь знанием секретов
Скрываемое в образе концепций.

Ты постигаешь непонятность текста
Инструментальной логикой вещей,
Как для себя идущего процесса,
Но для других в неявности своей.

Найди, нащупай ось конфигураций
Бессмысленных на вид дихотомий,
В политике закон, дели и властвуй,
А в жизни - надо всё объединить.


Членясь и смешиваясь сразу.

Субъект исчез у нас из жизни,
Вот прямо взял так и исчез,
А был такой дородный, жирный,
Имел теорию и вес.

А тут еще структурализм
(И все, что следовало post),
Осиротел в пылу коллизий,
Интерпретируя вопрос.

И в результате деконструкции
В репрезентации проблем,
Свои любимые округлости
В зеркальной сущности узрел.

Эффект вторичных узнаваний,
Вживаясь в образ двойником,
Не отрекался, создаваясь
В преображении таком.

Членясь и смешиваясь сразу,
И соответствиями втиснут,
Гиперболической развязкой
Он достигал суровых истин.

Ну, например, двойник и жертва
В антропологии желаний,
Модель всегда приоритетна
Для трансцендентных подражаний.

Или вот, общество и кризис,
На замещении удвоясь,
Галлюцинациями сблизив,
Предмет насилия и войн.

И тема тонкого разбора
Конструкций радужных вершин,
Зверьем, наученным работать,
Планету всю опустошил.

Борясь за вечное господство,
Субъект действительно исчез,
И только тягостное сходство,
Еще надеемся, что есть.


Урок воспитанности трудный.

О человеке много сказано,
Да и изучено не мало,
И каждый раз, как будто заново,
Интерпретируем анналы,

И, как сговорчивую тайну,
Приоткрываем, осмысляя,
Его душевную ментальность,
И наполняем парусами.

Куда, в традиции, в культуру,
В среду былого обитания,
Урок воспитанности трудный,
И труд общественного знания,

И предугадываем пропасти,
И неизвестные пространства,
Переключаемые скорости
И заторможенные страсти,

Все пережитые эмоции,
Глубокой матрицы создания,
В социологии аморфной
Преобразуем в ожидания.


Гуманизм насыщенной патетики.

Как-то так с историей обходимся,
Уповая больше на случайность,
Прошлым наполняясь неохотно,
За себя порой не отвечаем.

Легче обвинить всегда кого-то,
И решать ему же предоставить,
Промолчать в позиции исходной,
Поменяться в будущем местами.

Отойти, реальность не усвоив,
Простотой напуганными вспять.
Чтобы опосредованно в слове
Эту же реальность и понять.

Чтобы из-под мистики столетий
Наконец-то вытащить на свет
Гуманизм напыщенной патетики,
Ореолом окружившей смерть.


Тактильность.

Чтобы достать любимый фрукт,
Макаке палка помогала,
Как удлинитель цепких рук,
Мотив культуры, и начало.

Коммуникация, как вещь,
Причина целостности обществ,
Попробуй кабель пересечь,
И ты - охранник одиночеств.

Мир слуха звук изобразил
В сенсорно чуткую фонему,
И магнетизмом эксплозий
Объемность перевел на время.

Гипертрофированный глаз
Наскальный знак увековечил,
Печать упрочил как массаж,
И визуальность вместо речи.

Такой галактикой из букв
Мир распознал национальность,
Сгруппировав в одну судьбу
Традиционную ментальность,

И нервной клеткой ощутив
Глобальность новой паутины,
Пространством сжатых имплозий
Переключился на тактильность.


Так в чем же истина.

Так в чем же истина, а в том.
Владея логикой суждений,
Философ, кажется, готов,
Принять реальность за идею,

Уйти от видимости в факт,
Условий усмотрев единство,
Где образ - то же, что и знак,
В неисчерпаемости смыслов.


Автономность.

Историкам вопросы на засыпку,
Не инцидент в случайности винить,
А в той закономерности ошибок,
Ведущей к неизбежности войны.

В печах экономического века
Как дым ушло служение богам,
И примиряет всех теперь не вера,
А право в присвоении богатств.

Как разуметь сознанием нетрезвым,
Без иступленной верности иконам,
Что к Богу путь давно уже отрезан,
Как пуповина бесполезна клонам,

Не обмануться архаичным видом,
Не спрятаться от горя за крестом,
Прощением зомбируя обиды,
И зрелищем карающих костров.

Решиться и обречь на автономность,
Вне Бога, без вины, без ритуалов,
Средневековьем разродиться новым
Но вне себя не мыслить идеала.


Противодействие - не средство.

Как мог ваш Бог создать животных,
Лишенных мыслей и души,
И нашу дикую жестокость
Над ними смертный суд вершить,

Какой программой озадаченный,
Мог видеть что-то дальше нас,
И в уникальности растраченной
Нам предлагать последний шанс,

Но человек, создавший слово,
Одной извилиной дошёл,
Чтоб тварью выжить образцовой,
С мозгами легче, чем с душой.

Противодействие не средство,
И всю страну не исцелить,
Рассудку памятник посмертно
Воздвиг таинственный инстинкт.


Звезда горела и не гасла.

Сверкнула звездочка, горела
Одно мгновение в ночи,
Как освещенная арена,
Земля откликнулась почтить,

Смягчить огонь воображения
Всей анатомией любви,
Как метафизики движением
Из неосознанных глубин,

Как не евклидовые линии,
И не ньютоновский закон,
Диалектическими плитами
Сдвигался в точку кругозор,

Изъяв разумность содержания
Несостоятельностью форм,
Феномен творческого знания
Нам интегрировал простор,

И на реальности конструктов
Математических наук,
Традиционности как будто
Порочный разрывая круг,

Звезда горела и не гасла
Всей архетипикой планет,
И в ирреальности прекрасной
Открытий оставался след.


Сегодня утром истина была.

Сегодня утром истина была,
Случайно ли взяла и заглянула,
Но ждать ли мне от этого добра,
Или свернуть во след тугую дулю.

Смотрю, писала что-то мне,
Зигзагами и даже не на русском,
Бру повернула светом по стене,
Отметилась иронией напутствий,

Открыв все тайны, можно умирать,
Оставил нам в наследие Конфуций,
Но если истина заявится с утра,
Достаточно того, чтобы проснуться.


Надвигаясь эрой примирения.

Мы по жизни пробегаем мимо,
Успевая мельком разглядеть
Тех закомплексованных, ранимых,
Чтобы не обидеть, не задеть.
.
Мы летим на яркое, живое,
И, достигнув, понимаем вдруг,
Что одни мы ничего не стоим
Без поддержки незнакомых рук,

Без того немого одобренья
Тех, которых увлекаем мы
В небосвод кометой озаренья
Из заиндевелости и тьмы,

Чтобы отступающее время,
Не смело величественность поз,
Надвигаясь эрой примиренья
Для больших и незаметных звезд.


Чем отличается дикарь.

Чем отличается дикарь
От современного сказителя,
Где историческая грань
Не отразилась положительно,

Где нечувствительный тотем
Традиционной очевидности
И нежелательность дилемм
Соединились в коллективности,

Кем опыт каждого из нас
Не принимался за священное,
Причинно-следственная связь
Была сравнима с извращением,

Партиципация племен
На ритуальности мистической
Внушала трепетный закон
Непроницаемости личности,

И под воздействием речей
Знамен и свастик монология
Не отличается ничем
От первобытной аналогии.


Миг все оставил позади.

Никто нас целью не снабдил,
И планов никаких не строил,
Миг все оставил позади
Задачей без условий.

Исходный творческий порыв
В ментальности остался,
Своей первичностью парил
Над жизненным пространством.

Какой-то массовый психоз
И бунт перерождения
На нигилизм не похож,
И на выздоровление.

Такой беспомощный скачок
В бесплодность и депрессию,
Неудержимостью влечет
На подвиги, естественно.

И в этом кризисе причин,
И поиске последнего,
Давно потеряны ключи,
Надежды на спасение.


Предел вырождения.

Легче просто поверить наличию версий,
Не морочить мозги подготовкой программ,
В конкурентности их не увидеть последствий,
Не отметить себе, что ты тоже упрям.

Догадаться о том, что нельзя опровергнуть,
Обобщенной концепцией объединить,
И научно представить, как рост планомерный,
Где ответы вопросам еще не даны.

Эвристической мощью напрячь поколение
Обнаружить ядро в череде перемен,
Завести любопытство свое до каления,
До кипения, вовремя исключив перегрев.

Чтоб нащупать предел или пункт насыщения,
Когда факты уже протестуют и мстят,
Несогласная логика прет из ращелин,
Парадоксами формы покрытая вся.

И тогда неизвестность случайных сравнений
Предсказанием нам обернется простым,
Обнаружив себя и в пространстве, и времени,
Где предел вырождения нас еще не настиг.


Наше сознание.

Наше сознание трансцендентально,
Мир понимаем почти идеально,
Не отражаем, как фотооткрытки,
А в негативе находим ошибки.

Время выводим на срез эволюций,
Смысл находим в черте конституций,
Ищем пассивную темную личность,
Чтобы активную действием вычесть.


Двойник.


Он приходил и ждал, когда ему
Положат мяса от костра на камень,
Еще не бог, не ушлый демиург,
Но разбирался в механизме дани.

Сегодня кризис, мяса больше нет,
Но есть война со всеми против всех,
И поиск новых ритуальных жертв
Для выживания приоритетных сект,

Найти себе замену на костре
Общественной беспомощности мысли,
В тень отойти от ядовитых стрел,
Укрыться двойниковым мимесисмом,

Взрастить в себе соперника в лице,
Чтобы потом, оправдывая зависть,
Похоронить в торжественном венце
Не сдавшего потешности экзамен.

Сегодня мяса нет, а ты пришел,
Звериностью своей нам угрожая,
Чтоб человечий жертвенный костер
Спасал нас от великого пожара.


Дерево.

Жизнь похожа на дерево.
Может быть и похожа,
Кем-то умелым сделана,
Но это ему не поможет.

Кто-то придет с топориком
И срубит его под самый...,
И сделает кухонный столик,
И будет ужинать с мамой.

Или, необеспеченный,
Только чтобы согреться
Зимним, холодным вечером
Костер устроит из деревца.

Или, придет богатый,
Спилет, разрубит на части,
Страну обеспечит бумагой
И хвойной, полезной пастой.

Или, мы все - деревья,
А тех, с топориком, нету,
В кольцах считая время
Размножимся по планете,

И будем мы состязаться
За место своё под солнцем,
И снова будет казаться,
Что кто-то придет и сломит.


Терпимость.

Что мне Карнап и дух противоречий,
Терпимостью грозил еще Евклид,
Там не разумно опыту перечить,
Где синтаксиса хватит для интриг.

Всё держится на выборе концепций,
На простоте условностей и схем,
Где поиску действительных процессов
Возможность допускаем мы взамен,

Формальностям таких обоснований
Достаточно грамматики одной,
Чтоб обеспечить истину познаний,
Не угрожая мнениям войной.


Черный квадрат.

Квадратом черным за окном
Внезапность тишины,
Испуг, что каждому знаком,
Когда приходят сны,

И твердь уходит из-под ног,
Проваливаясь в тьму,
И стрелок одинокий вздох
Застрял почти к утру.

Но, кто-то звучно обратясь,
Идти мне говорит,
Как будто ветер или страх
В наручниках интриг,

А я наивен и стыдлив,
Мне трудно без друзей,
Как может покориться мир
Тому, кто не созрел,

Недостаёт мне стати льва,
И бутафорский меч,
И только громкие слова
Способны вызвать смерч,

И только мысли из глубин
Взорвать способны век
И возвести барьер плотин
Над превосходством рек.

И хохот был ответом мне,
Бледнел ночной квадрат,
Я не пошел, и в тишине
Остался умирать.


Креативность.

Смотрю в окно и вижу снег,
Идущий медленно и густо,
Какой трактовкой вразуметь
Процесс творящего искусства?

Был Фрейд такой, он говорил,
Что креативность сексуальна,
И сублимации порыв
В нас порождает гениальность.

Есть возникающий поток
Психологических теорий,
Ассоциации простор
На комбинациях построен,

Есть ситуация структур
И трансформация предметов,
На симметричности фигур
С натурализмом незаметным,

Есть экзистенция среды
В коммуникации проблемной,
Где не окрепший индивид
Не согласуется с системой,

Бывает, творческий процесс
Для назидательности строгой
Нам открывает ту же цель
На переносе аналогий,

А креативность репродукций
Пробелов матирицы мозгов,
Освобождает от инструкций
Восстановлением без слов,

Потребность вечных диалогов,
Общенье творчеством сменив,
Приспособляемость на пробах
И на ошибках новизны.

Итог абстракциями сужен,
Трактовки сходятся в одном,
В окне случайно обнаружить,
Что снег прошел уже давно.


Кентавры.

Философской мысли парадоксы,
Скрытые в хранилище сокровищ,
Обступая вечностью вопросов,
Выродились в немощных чудовищ,

Подавляя зрелостью абстракций,
Истину приравнивают к лжи,
Поиск натуральных адаптаций
В недоступной плоскости лежит,

С лошадиным телом, как кентавр,
С головой и торсом человека,
Существо обороняться перестало
От мифологических набегов.

Торжество теорий Маринетти,
Срощенных в мозгу цивилизаций,
С логикой амебы интертной,
Символом безвыходных мутаций.

Образ сочетаемости странной,
Лишь на первый взгляд недоказуем,
Взаимоисключающая данность
Наших здравомыслящих безумий.


2.

Мы тут заспорили с одним,
В сюрреализм облаченным,
Он рисовал стихами сны,
Причудливостью увлеченный,

Он уходил в миры богов
В домашних тапочках фантазий,
Считал количество шагов
До неизбежности фатальной,

Он поглощал сырым намек,
Приправив кетчупом абстракций,
Он медитироваол, как йог,
Шурша набором иллюстраций,

В нем сочетались бред и явь,
Паранормальностью скептичной,
Полумифический кентавр,
Модифицированный в личность.

Упрямством порожденный, он
Не верил любопытным фактам,
Что был наполовину конь
С нетерпеливостью азартной.


Диалог с Сократом.

Зачем ты принял яд, Сократ,
И отказался от побега?
Так мне Афины не простят,
Что я испоритл человека,

Что я внушил ему вопрос
Сомнений, разлагая веру,
И догматический склероз
Исправил собственным примером.

Ты всё на площади сидишь,
Босой и в рубище убогом,
А мог бы быть одним из них,
Когда бы захотел немного?

В том власть беспорно хороша,
Где я свободен безраздельно,
А жизнь не стоит ни гроша,
Когда в ней стоят только деньги.

Ты мудрость странную постиг,
Когда ты знаешь, что не знаешь,
Скажи, в чем смысл этих книг?
Скажу, бессмысленная зависть,

Открыл ты способ обучать,
Беседе следуя нестрогой,
Где целому соизмерима часть,
Твои с Платоном диалоги?

Той части ценность высока,
Я соглашусь на роль простую,
Платон мне друг, но я - Сократ,
Я мыслю, значит, существую.


Символы.

Нас окружают, нет, не вещи,
А формы, символы вещей,
Природе здесь сравниться не с чем,
Мир отвлеченности не щедр.

Способность есть у нас такая,
Самим придумывать себе,
Весь опыт в символы ввергая
Спонтанным виденьем проблем.

Отсюда, магия искусства
И власть грамматики морфем
Нам открывают тайны чувства
И восхожденье таинств вер,

Одним лишь методом научным
Из трансформации огня,
Одной семантикой подручной
Создать творящееся Я,

Внедрить туда функциональность,
Добавить принципов набор,
Чтобы логический анализ
Нашел другое божество.


Абсолют.

Согласно Шеллингу и Гегелю,
В определении реальности
Лежит неповторимость гения
В его сплошной универсальности,

Но при дальнейшей эволюции
Аргументаций абсолюта
Его фиксируют отсутствие
Из-за абстрактности как будто.

Предмет рефлексии мышления
Нащупал в нем противоречие,
В порочном круге обновления
И обусловленности вечного.

В единстве истина находится
Существования и сущности,
И соглашается охотно
На нереальное содружество.

В предустановленной гармонии,
В любви мистических персон
Той гениальности угодники
К творцу спешили на поклон.


Этюды о Галилее.

От Птоломея до Коперника
К Декарту рвался Галилей,
Чтобы единственным и первым
Создать природную модель.

Не просто критик и философ,
Но - доказать причинность тел,
Где центром мира было Солнце
В инерционности систем,

Своей механикой движений,
Путем ошибок или проб,
Избавил нас от подношений
Жрецам под жертвенный топор,

Глубин сознания не меря,
Интуитивно, словно крот,
Засомневаться на мгновенье
И отказаться он не мог.

Но эстафету взял Картезий,
Познав уверенности кросс,
Материальность не исчезнет,
Кто начал первым, был вопрос,

Вот так великие порывы
В контексте с сумраком эпох
Нам озарения дарили,
Во тьму же скатывался бог.


Фрейдовское.

Фрейд прославился триадой:
"Я", "Сверх-Я" и что такое
"Бессознательное" взглядов,
Если не языковое,

На каких таких структурах
Авангард стихов ютился,
Обрывая вечно струны
Эволюцией лингвиста.

Все искали эту форму,
Комплексующую с речью,
Извращенности и порно,
Но с символикой конечной,

Где понятие "Другого"
Уходило в смысл отцовства,
Где тембрирующий голос
Наводил на это сходство,

Хаос, образ, неприступность,
Означающих цепочка,
Человеческие судьбы
Отправлялись в одиночку,

Децентрированность связей,
Опосредованность ролью,
В бессознательное вязли,
Чтобы вычлениться снова,

В символизм сюрреалиста
Стихотворного экстракта,
Непосредственностью мысли,
Метонимий и метафор,

Подражать его работе
Объективностью условий,
Ощущая время плоти
В каждом высказанном слове.


Марксистское.

Говорят, марксизм в моде,
Чем же, спрашиваю я,
Тем, что заключил с народом
Политический альянс,

Показал, на что способна
Философия вообще...
Да таких сколько угодно
Эмпирей, абстракций, схем!

Показать себя на деле
Прагматизмом революций,
То, чего не понял Ленин,
Но учел Луи Альтюссер.

Зрелость Маркса в "Капитале"
В суверенности теорий,
Не какой-то обыватель
Взял и с Гегелем поспорил,

А возвел антигуманность
Капитала в абсолют,
Индивид - не путь у Маркса,
А законченный продукт,

Синтез всех противоречий,
Показательный симптом,
Доминантой искалечен,
Экономикой взбешён,

Но, подкованный в основе
Философией своей,
Принцип собственности сломит,
Кроме собственных цепей.


Фридрих Ницше.

Взвалив себе на спину тяжкий груз
Трудов, учёбы и забот семейных,
Величественно шествует верблюд,
Уверенный, что нет ему замены.

Куда идет нагруженный творец,
Туда, где рос, где колыбель качала,
Горбов верблюжьих сказочный дворец,
И миражей пустынные причалы.

Идет понять бессмысленность судьбы,
На бездорожье озарений тщетных,
Туда, где выживают только львы,
Хранители плодов запретных.

Оазисы ума в забытых городах,
В непостоянстве движущейся плоти,
Младенца страх наивности в глазах,
Где время бесконечностью уходит

Сквозь пальцы неокрепших рук,
Песок надежд, от засухи поникший,
На пустыре выводит вечный круг
Философ одинокий, Фридрих Ницше.


Доктор Фауст.

В тёмной келье доктор Фауст
В книгах истину искал,
Но нашёл вражду и зависть,
Безразличия оскал,

Стал друзей искать повсюду,
Верным сердцем не скупясь,
Лишь предателей иудных
Обретал он всякий раз,

Стал любви искать у женщин,
Обрести в семье покой,
Но не встрелил он нежнейшей
И единственной одной.

И тогда пошёл он к морю,
И подавленный стихией,
Возмущенный скромной ролью,
Посвятил ему стихи.

Море гордо посмеялось,
И волнов его отбросив,
В пене выплеснуло ярость
На непрошенного гостя,

И тогда он вышел в поле,
И лицом к траве приник,
Мать-земля, услышав горе,
Расступилась перед ним.


Кант.

Тут Кант был кем-то упомянут,
Но показалось, ни к чему,
На априорных формах втянут,
В ущерб структурному уму,

Философ четко видел грани
Несовместимости сердец,
С достаточностью оснований
Построил здание мудрец,

Не то, что есть, а то, что видим,
То что пытливо познаем,
Эгоцентриченость индивида
Приспособленчеством зовем,

Конфликтный принцип иерархий,
Объективируясь в среде,
Сводил таинственности страхи
В пессимистический предел,

Нирваной тощей аскетизма
Страдальцам умножая боль,
Путь к созерцательности жизни
Готовил собственной судьбой.


Камю.

Лауреат литературный
И премий Нобелевских член,
Хотел в истории абсурдной
Хоть каплю мудрости прочесть,

Но видел только труд Сизифа
Вокруг бесправия и зла,
И равнодушие всесильных,
И обреченности глаза,

Идущих тенью "посторонних"
Перевозмочь свою судьбу,
И тех, кто молчаливой ролью
Играл действительности бунт.

Бывает бунт метафизическим,
Когда на боге ставят крест,
Или мятежно-историческим,
Основанном на смене мест,

Но есть художественный всполох,
Подобный вечному огню,
Когда бунтует честь и слово
В трудах философа Камю,

Он говорил, талант дается
Сломать запутавшийся мир,
И осветить, подобно солнцу,
Путь изоляции и тьмы,

И солидарным гуманизмом
Совсем не к счастью повести,
А к той осознанности жизни,
Поэт которую постиг.


Диаген.

В ветхой бочке поселившись,
Жил философ Диоген,
Лучшей пищей были мысли
Для него в остаток дней,

Весть о мудрствующем старце
Разнеслась по всей округе,
Подрывая суть богатства,
Алчность уравняв с недугом,

Сам однажды император
По пути к нему подъехал,
Облаченный в медь и злато,
Весь в сверкающих доспехах,

Чем помочь? -воскликнул громко
Александр Македонский,
Отойди чуть-чуть в сторонку,
Загораживаешь солнце.


Человек.

Полу-инстинктами пронизан,
Полусознательный гибрид,
Продукт беспомощности жизни,
Но агрессивен и открыт,

То в интеллект, то на природу,
Незавершенностьи мораль,
Гуманитарностью невзгоды
Стремится как-то прикрывать,

Эпифеномен над обрывом,
Одушевленная витальность,
Источник творческих порывов,
Плюралистическая тайна.


Как прокурор.
Как прокурор, ищу мотивы,
И место действия, и час,
Увидеть фактов несводимость
Порой достаточно в речах,

Не узнаю, а проживаю
Реальность опыта из слов,
И горизонты подражаний
Свернуть для истины готов,

Но иногда: отставить,время,
Внеисторический субъект
Идет в характер осмыслений
Характеристикой примет,

Где заостряются находки
Такой иллюзией игры,
Одной интимностью отвертки
Приоткрываются миры,

Страна вопросов и ответов,
Определений каламбур,
Интерпретация фрагментов
И аппликация культур.


Изоморфической основой.

Не так уж много этих средств,
Чтоб было как-то поприличней,
Формальной логики просвет
Преобразить стихом обычным,

Найти, кто выслушать готов
Потенциальным оппонентом,
С самим собою в диалог,
А будто - с целым светом,

Ах, эти символы, да брось,
Сейчас совсем другие темы,
Памфлет действительностью врос
В иносказательности тело,

Предметно-образный стриптиз
Отринул мистику волнений,
И трансцендентный символизм
Былых лишился поклонений,

Путь отвлеченности давно
Существованием сменился,
Мифологическое дно
Покрылось отношений смыслом,

Одной лингвистики напор
Размыл песочные постройки,
Язык сознательностью форм
Отверг мечтательности строки,

На ощупь движущийся сленг
Перерождал в слепое"нечто"
И утверждал эпоху смен
Параллелизмом просторечным,

В психоанализе трактовок
Мерцал ментальный атрибут,
Изоморфической основой
Ждал, современники поймут.


Эдип.

Крылатый сфинкс у древних Фив,
Где скал свисает мрачность,
Сложил в загадку этот миф,
Нам комплекс обозначив,

И до сих пор не знаем мы,
Каких рождений знаки
Искал в судьбе своей Эдип
Для вечных наказаний.

Не понимал, что мстит отцу,
Оставленный без ласки,
И мать свою ведет к венцу
В порыве тайной страсти,

И до сих пор загадки Муз
Хранятся на Парнасе,
От всех скрывая тяжкий груз
Семейных разногласий.

Как построить гражданское общество.

Однажды президент одной страны собрал представителей творческой интеллигенции посоветоваться, как построить гражданское общество, так чтобы люди были политически активными, не боялись бы отстаивать свою точку зрения, объективно критиковали бы власть и выдвигали бы свои предложения.
Политологи подумали и сказали, а что, надо людям помочь, будем засылать в их ряды своих людей, чтобы они провоцировали толпу на возмущение, как будто это идет от самого народа, а со своей стороны не нажимать сильно, пускать их по определенному коридору и даже создавать видимость, что все их акции имеют успех.
Журналисты сказали, что они будут обострять любые политические конфликты, создавать представления о наличие партий и партийной конкуренции, убеждать в небесполезности их усилий, провоцируя учить не поддаваться на провокации.
Литераторы поклялись выдавать на гора патриотическую литературу, не скрывать мерзостей разлагающейся надстройки, обнажать ее духовную гнилость и пустоту.
Музыканты пообещали создать такую поп музыку, которая приподнимала бы людей над миром и служила единственным языком общения, чтобы они даже без слов понимали друг друга.
Попы сказали, что они вместо проповедей о Христе, будут читать лекции о международном положении.
И тут началось, рабочие, вместо того, чтобы работать, пошли на митинги и стали требовали повышение заработной платы, экологи стали забрасывать людей листовками о чистоте окружающей среды, молодежь не снимала наушники и слушала музыку перемен, домохозяйки сидели у телевизоров и каждые полчаса слушали новости, а верующие возмущались происками империалистов и объединялись с другими конфессиями в одну мировую религию.
И никто не заметил, как обветшали их дома, как устарело и пришло в негодность оборудование, как исчезли из магазинов продукты, и не было фабрик, чтобы сшить этим бастующим безумцам одежду и даже знамя, которое они собирались водрузить над своим новым Домом правительства.
Задумался тогда президент этой страны, потому что он был сам по себе не глупым человеком, зачем ему гражданское общество без строителей и водителей, без студентов и домохозяек, которым не будет нужен президент, а только дай вволю повозмущаться на митингах и концертах, и решил о гражданском обществе больше не заикаться.


Политическая кухня.

Я тут на своей политической кухне сижу и что думаю, зачем Путин Медведева Президентом сделал. Если так бы все по-хорошему выбирали, никто за него не проголосовал бы, снова Путина на третий срок бы выбрали. А тут волевое решение, обещал и сделал. То, что на Конституцию ссылаются, мол чтобы не нарушать, мол нет там третьего срока одному лицу, так в это с трудом верится, больно они ее соблюдают. И менять почему-то не хотят. Третий срок, понятно, - нарушение, а отсутствие выборов - не нарушение, а разгон мирных людей на площадях - не нарушение.
Видно не просто так эти сроки существуют, чтобы было на кого ссылаться и сравнивать. А сроки на 4-ре года или два раза по четыре, так это как срединная проверка, выдержал, рули дальше. Тут видимо и ответ надо искать.
Медведев как пришел, так первым делом изменил Конституцию, внес поправку на 6 лет. Видно, что для них это самое больное место, сколько лет, а все остальное ерунда.
Размах, конечно, есть, и армия, и полиция, и Сочи, и Сколково, и остров Русский, и теперь вот сельское хозяйство, нет худа без добра, а так бы все казуистикой занимались, граждан бы учили с электронным правительством общаться в режиме онлайн.
Но ведь этим реформам конца краю не будет. Я так примерно представляю, что должно в итоге из России получиться. Квадратно-гнездовой способ монастырского владения землей, плюс окончательно оторвавшаяся от земли городская инфраструктура центра, повернутая на туризм, а народ, как местная достопримечательность с национальной средневековой культурой русской глубинки, но это при условии, что все природные ресурсы принадлежат международному капиталу. Нет? Ну да, ведь мы в Европу стремимся, так и стремитесь, никто вам не мешает.
А сроки, это выходит чисто психологическая категория, чтобы никому и в голову не могло прийти, что жить можно по-другому.

Дача в Каннельярви.

В последнее время я ее даже не встречаю, но знаю, что у нее где-то дача в Каннельярви, со смородиной и крыжовником. А подружились мы с ней на пляже в Солнечном, куда за неимением дачи привозили летом своих детей, у меня мальчик, а у нее была девочка. Мы тогда обе были холостячки и время от времени осматривались в поиске интересных собеседников, и незаметно как-то примкнули к группе волейболистов.
На нас они не обращали ни малейшего внимания. Зато мы подолгу обсуждали, лежа на песочке в тени тощих березок, достоинства каждого. Даже пробовали играть в волейбол, не с ними, конечно, а в кружочек с такими же чайниками, как мы.
К концу лета обе уже сделали выбор и теперь ждали удобного случая для знакомства. Но такой случай все никак не предоставлялся. Ни в это лето, и ни в следующее. Дети росли. Я своего уже устраивала в техникум, а она свою дочь в институт, и появляться на пляже стали редко. Чего нельзя было сказать о волейболистах. Давно слитая и спаянная команда еще играющих и уже не играющих мастеров приходила на пляж с завидным постоянством. Держались они всегда своим особым коллективом, чай пили вместе, иногда и что покрепче, и по домам на машинах.
Осень в лесу не так интересна, как у морской кромки, когда уже остывшая волна побулькивает приливчиком и намывает воспоминания. Суетятся чайки, собираясь перебазироваться на зиму поближе к городским помойкам, в небе гогочут журавли, делая пробные полеты с молодняком, и люди смотрятся озабоченными, убирая рыболовные снасти, переворачивая лодки для просушки, и еще сидят и не уходят на теплом берегу, не в силах расстаться с этой водяной романтикой.
Одним таким сентябрьским днем выбралась я опять сюда погулять из своей коммуналки. И вижу перемены. Подруга моя вовсю играет с этими волейболистами, пользуясь всеобщим вниманием. А девочка ее, еще не совершеннолетняя по моим подсчетам, под березками интимно обнимается с тем интересным человеком, который когда-то нравился ее маме. Чего не сделает женщина ради своей любви, даже отдаст по рукам свое единственное дитя. Как потом выяснилось, они даже жребий тянули, кто первый. И все это при обоюдном согласии обеих сторон, а вы говорите, изнасиловали.
Берег был совершенно безлюдным, березки облетели, и только азартные крики волейболистов разрывали эту слежавшуюся пустоту осени и душ, выхолощенных жестокой игрой.


Чем жив ЖЖ.

Наивность - чувство не редкое, но ценное, потому что защищает, но не глупость, а то сочетание доверчивости, отваги и умиления, когда крохотная птичка-невеличка бросается в бой с монстрами, не думая, что от нее может остаться мокрое пятно, и не рассчитывает ни на что, а только на удивление при виде этого отчаянного акта.
И казалось мне по началу , что в ЖЖ сплошь невелички чирикают себе в своих журнальчиках, порхают с листочка на листочек, жалеют или хвалят друг друга, а иногда и покритикуют, но чисто по-дружески.
Так и я, начирикала себе одну страничку, вторую страничку, ни с кем так особо и не подружилась, а тут вдруг однажды доходит до меня великая тайна, чем жив ЖЖ.
И не так, чтобы эта тайна на дороге валялась, или кто вразумил бы доходчиво, все, известно, доходит методом проб и ошибок или в результате озарения. Вот и озарилась я однажды, когда пожалела одного блоггера ТОП. ЛАПа, вступилась за него с одним хамом, поддерживала и наставляла, пока выяснилось, что нет никакой путинской РЫНДЫ, и никто на него за клевету в суд не подавал, а что это вброс читой воды дерущихся между собой партократов и управленцев.
Раньше такому работнику надо было с народом встречаться, свою аудиторию иметь, на собрания ходить, выступать, то есть авторитет масс себе завоевывать, чтобы на предстоящих выборах заручиться поддержкой и повыше подняться от простого парторга до райкома, до обкома, и там и до Политбюро недалеко.
Вот ведь что было раньше. Да и вообще, народ был всегда проблемой и самой неустойчивой конъюнктурой роста. Да и соперников полно, выделиться надо, отличиться, чтобы заметили, оценили. Еще думала, что ушло такое продвижение наверх в забытое прошлое вместе со статьей 56 Конституции о руководящей роли КПСС.
А вот и не ушло, как оказалось, а живет и процветает, и не где-нибудь, а в интернете, и именно в ЖЖ. Тут тебе и народ, и критика, и анализ настроений, и срез разногласий, и все на блюдечке, никуда ходить не надо. Вот они где грызутся, а я-то по наивности думала, что это демократия у нас, свобода слова, отсутствие цензуры, самовыражение и творчество для всех желающих.
И еще думала, что интеллигентные люди, а матом ругаются, и так чтобы кто останавливал, никого, где-то же им надо соперников гнуть, но главное, иметь эту виртуальную поддержку наивных тушканчиков вроде меня.
Один Лимонов только молчит в ЖЖ, ни пропаганды, ни наскоков, ни срачей, он предпочитает по-старинке, на площади с рупором и флагами себе авторитет завоевывать. Не цепляется он ни за пожары, ни за смог над городом, ни за отсутствие марлевых повязок или рынд на деревне. Не солидно все-таки, считает, потому что видимо понимает, в чем она настоящая политика заключается, в порядочности, только и всего. А я, выходит, попала.

Восстановительные традиции непобедимы.


Все, что можно было переименовать, вернуть на место, принять за основу, все уже сделали, а живем, как в СССР, требуем, возмущаемся, ждем с моря погоды.
Флаг ладно, хотя красный флаг был более наполнен героическими подвигами для понятия флага, чем этот власовский символ изгнанных белогвардейцев, а гимн, это что-то, не смеюсь, а плачу, сколько туда втолкано "ценностей" в полном противоречии с нормами стилистики языка, ценностями, которые с большим трудом можно осознать таковыми. Все равно, слов никто не знает, и поют как под фонограмму, рты открывают.
Милиция теперь будет полицией, тоже всколыхнули пласт истории, спрашивается, зачем, так ведь и аргументов подходящих нет, так же, как переворот делали на капитализм, будем жить "как все".
Рассуждение недорослей, поздновато было "как все", когда проблема была только в одном, каким образом присвоить рудники, скважины, прииски. Это потом народ все поймет, а тогда потрясали якобы "попранными" ценностями демократии, подняв со дна весь преступный мир, жаждущий такого освобождения.
Двадцать лет делили, продавали, кутили, не обошлось и без "облика морале", предназначенного восстановить русскую идентичность на фашистский манер, чуть ли не заставив русских девушек поголовно перекрашиваться в блондинок, только вот не рассчитали, что парни все больше русые, а то и шатены от этих блондинок получаются.
Храмы заработали, о душе вспомнили, каяться начали, крестики носят, а то кресты, все в православные рванули. "Как все" тут не получится, у капитализма один бог - деньги, и опять ломают человека, и внешне и внутренне, а ему никак не вырваться из этой археологии, и не осмыслить себя в ней, кроме как инородным существом, не примкнуть, поверив, а устраниться и обособиться где-нибудь на дачной грядке, согнувшись в три погибели.
Никто не думал, что вся эта так долго и упорно восстанавливаемая рухлядь может рухнуть в одночасье в пламени пересохших от жары лесов и земель, выжигаемая вместе с природой и последней надеждой у брошенных в захолустье людей на какие-то перемены.
Но восстановительная традиция непобедима, опять приезжает богатый барин, опять холопы стоят на коленях и просят вернуть им их убогое жилье, а на самом деле - их свободу от города, от смога и пробок, от этого общественно необходимого каждодневного давления на психику искусственного существования человека. И надо наверное благодарить этих районных халатных чиновников, которые не лезут к людям со своей идеологией, не прессуют их там терактами и ценами, и сами тут же наслаждаются деревенской волей. Россию обыдлили не СМИ, как говорят, а города в том виде, какими они являются в России, и это единственное, чего не стоит восстанавливать, если вдруг все снова рухнет, как всегда.

Москва слезам не верит.

Вчера к вечеру опять в Москву ворвался смог, и вообще им жарко, потеют, в метро запах гари, но как-то очень мало сочувствующих москвичам. А ведь это чуть ли не центральная тема новостей. Москва должна быть сверкающей и безмятежной, и тут вдруг какой-то смог посмел "окутать" Москву.
Как всенародное бедствие, ни с чем не сравнимое с горящей передовой Воронежа, Рязани, по крайней мере так показывают бедных москвичей, в легких шифоновых платьях, пытающихся через носовой платочек дышать, купающихся в многочисленных фонтанах, в радужных брызгах которых не скрывается летнее веселое настроение.
Закрывайте форточки смоченными в воде простынями, пейте больше воды, не перегружайте себя работой, установите по возможности кондиционеры и вентиляторы. Это же все к ним, все о них заботятся наши СМИ, предупреждают.
Так и Президент этой гарью дышит, и Премьер-министр, вдыхают вместе с москвичами запах дымящихся торфяников. Еще немного, и вся страна начнет выражать соболезнования, беспокоиться, как бы они там вообще не задохнулись.
Но Москва слезам не верит. Завидуют ей все, скажи кому-нибудь, что будешь жить в Москве, но всю жизнь дышать смогом, и поедут, и будут жить. И пробки не страшны, и лужковские точечные застройки, и милиция с дубинками.
Но мало кто заметит, что не привыкли сами москвичи жаловаться на свою хорошую по сравнению со всей Россией жизнь, а несут последнее на сборные пункты гуманитарной помощи пострадавшим от огня районам, перечисляют деньги, звонят знакомым и едут, и очень далеко, выручать и помогать. Какая это большая пропасть между тем, как должно быть и тем, как есть на самом деле.


Триумф и триумфаторы.

Все сводится к тому, что Москве третьим Римом не бывать, и не потому, что когда-то там неправильно совершали крестное знамение и увлекались мужеложеством, а потому что не соблюли слово старца Филофея: «Не преступай, царю, заповѣди, еже положиша твои прадѣды".
Прадед Ельцин Путину или дед, но завещал Конституцию не менять и чтить ее чуть ли не свято. За что и дал ему согласие на престол, и триумф права вести войны в чине главнокомандующего. Победоносные войска полковника после военных действий в Чечне должны были торжественно вступить в Москву и пройтись по Триумфальной площади, принося благодарение богам, даровавшим победу. Триумф полагался постановлением народного собрания, которое тут же должно было об этом голосовать.
Но с триумфом Путину не торопились, хотя все триумфальные атрибуты были уже на триумфаторе, и пурпуровая тога, и позолоченная обувь, и скипетр из слоновой кости, и лавровый венок на голове. Юпитер, да и только.
А не торопились потому, что по римским обычаям войны, за которые полагалась слава, должны были вестись с соседями, близкими или дальними, а наш полководец воевал все больше с собственным народом. И добычу, которую полагалось демонстрировать на триумфе, приходилось прятать от народа, словно краденую, не гордиться ею, как доблестно добытой в бою.
Если бы такой триумфатор появился в Риме перед народом на площади, его немедленно бы забросали камнями и лишили бы всех почестей, вот потому-то имел он многочисленную охрану и на прямую с людьми не общался.
Но народ все равно собирался на площади и ждал от своего правителя объяснений, но тот вместо себя отправлял войска, которые по его приказу жестоко расправлялись с недовольными. Триумфарии были тоже не из знатного рода, и не знали ничего про то, кому и за что полагается триумф. И как-то в суете за этими мелочами Москва не замечала, что лавры третьего Рима так к ней и не прилипают, несмотря на ее громкие заявления, а все больше светят откуда-то из Европы, где чтят права и обычаи, уважают и берегут свой народ.

В 6 часов вечера после войны.

31 числа как обычно на Триумфальной "в 6 часов вечера после войны", это фильм так назывался с участием Никулина. А почему бы не собраться, кому есть, что сказать, если хорошо друг друга знают, а годы летят, и они уже давно не мальчишки. И вот здесь сам собой напрашивается переход, а я помню. Но это чуть позже.
Оппозиция в России должна быть, нам это надо, и место такое должно быть, не в лесу, не на болоте, а на самом видном месте, как колокол для слепой лошади, придти и зазвонить, но не с просьбой о помощи, или как по-старинке на сельской Таганке собраться мужикам посудачить, что делать дальше. А политически грамотное общественное движение, имеющее представление о программе, о партийной дисциплине, и о средствах давления на власть в защиту всенародных интересов.
Оппозиция сегодня вырисовывается в Другую Россию и в Другую партию, и это не метафора, а реальность, которую видит для себя большинство населения и не видит, к сожалению, власть. Трудно ей власти, сытой и одетой оторваться от средиземноморских пляжей, от греческих мраморных замков и всей европейской благоустроенности, где уже давно "все решено", и понять проблемы безработных и пенсионеров, образования и лечения, пробок и взрывов метана в шахтах, и когда ее отрывают и приглашают пересчитать трупы, она только и может, что деньгами откупиться, пообещав устроить проверку аналогичных предприятий. А деньги, как всегда, налогоплательщиков, не из своего же кармана. Так что ж ей не рулить вечно, если ни за что не приходиться отвечать.
Оппозиция в России должна быть, как в любой цивилизованной стране, чтобы жизнь кое-кому не казалось такой безмятежной, чтобы было перед кем ответить не за то, что сделал, а за то, что не сделал. Народ фактически лишен голоса, лишен контролирующего статуса, и никто особо не интересуется его доверием.
Все удивляет, и условия, которые предлагают в обмен на неразгон акции, выторговывают, запугивают, преследуют, чтобы не мешали им жить, как они хотят, а народ пусть живет, как сможет.
А вот теперь, я помню, в январе, когда началась "монетизация" пенсионеры стихийно, без всякого объявления, пошли к Смольному, к Гостинке, откуда что бралось, и злость, и слезы, и стыд. Но как нас поддержали эти мальчишки, совсем еще юнцы, которые вступились за стариков, и не толпой, а организованными рядами, взявшись за руки, пошли по Невскому на Дворцовую площадь, к этому символу памятной борьбы народа за свое счастье, и ни один сотрудник правопорядка не рискнул противостоять этому движению.
Тогда мы победили. А вечером после шести еще долго стояли у метро и не расходились, абсолютно безопасные и гордые, что нас услышали, и что нашлось, кому нас защитить.

Как мы сопротивлялись религии коммунистов.

Каждый из нас до сегодняшнего дня думал, что сам себе находит источник интереса, и сам решает в смысле выбора и предпочтения, когда достаточно изучить наследие ученого и использовать рациональные зерна в своих научных работах. И вообще, были уверены, что могут быть совершенно свободными от всякой идеологии, потому как у разных людей могут быть разные интересы.
Религия меня интересовала постольку, поскольку занимала в истории довольно большой промежуток времени, и прославилась своей жестокостью к ученым, к их научным открытиям, которые подрывали ее устои. Но вот так, чтобы католики или маоисты ликовали по поводу своего католического или маоистского происхождения, как сегодня предлагают православным христианам отметить день, когда их загнали в Днепр по колено, и показали угрожающее распятие Христа, мол так будет с каждым, такого видеть не приходилось.
То, что это было насилием, сомневаться не приходится, в 988 году трудно говорить о всеобщей народной грамотности и наличия свободы выбора, да и способных изложить учение Христа были единицы, тем более, что никакого теоретического учения, как мы его сегодня понимаем, и не было, а была история рождения помазанного младенца, его взросление и казнь.
Нет, если жалко бедного Исусика, и горе это неисбывно уже 2010 лет, и никакие жертвы в сравнение с его мучениями на кресте не идут, даже те 25 миллионов ВОВ, и замученных в гестаповских и сталинских подвалах, нет, пусть празднуют и хоть душой отойдут от всех сегодняшних политических нагромождений, разобраться в которых никакому богу не под силу.
Но все это очень мне напоминает коммунистов, а тем в свое время напоминали про иконостасы Политбюро и ритуальность, и принятия в члены, и чистки партийные, и проверки на убежденность и верность партии. Всем напоминает, потому что ломали нас чисто по-христиански, с хрустом позвонков и полуденным солнцепеком, а сегодня просто спасу нет от этих духовных размышлений. Спросить бы у этих неистово крестящихся вождей отечества, как могли они допустить такого со страной, а главное с людьми, обрушить на них не только звериный капитализм, но и средневековое сознание.
И чтобы сегодня не говорили о коммунистах, как те сжигали церкви и расстреливали царя, они оказались намного искренней и честнее сегодняшних правителей, которые поповской полой прикрывают народную нищету и собственные баснословные богатства.
Я не вступаю ни в какие дискуссии на религиозную тему, я не хожу в церковь, если только посмотреть, как на памятник культуры, я переключаю каналы, когда вижу на экране озолоченных попов, но мне по-человечески жаль тех, кто приходит к ним, надеясь на помощь в своих бедах и болезнях. Я спасаюсь от церкви точно так же, как я когда-то спасалась от коммунистических проповедей, потому что не верила ни тем, ни другим, а экспериментировать больше не хочется.

Хочется лежать где-нибудь на морском побережье...

Если бы только было жарко, а то ведь душно, и в перспективе ничего хорошего. Климат меняется. Не знаю, как там по экватору люди живут, у них хотя бы ночи как ночи, но если солнце зависает над горизонтом на полгода, и мало того, что светит, так еще и греет под 40 градусов, что-то действительно должно меняться.
Погода превращается в монстра, с которым невозможно справиться, никакая техника не способна встать на пути пожаров, дыма, и тепловой беспомощности. В холод еще можно обогреть жилище, одеться потеплее, собраться покучнее, а в жару ничего не помогает. Хочется материализоваться в нейтральное вещество и лежать где-нибудь на морском побережье, омываемым время от времени прохладной волной. Ни тебе культуры, ни личности, ни общества. С полным буддийским безразличием.
Меняться будем, но чтобы вот так быстро, почти на глазах и без вариантов. Готовы. Бессмысленный мир требует поиска идеалов, чтобы получить очередной импульс к жизни, но мы бесплодны. Гуманизм себя исчерпал. Мораль безжизненно бьется в агонии перегретой атмосферы. О нас больше не думают, нас бросили, предоставили самим себе. Предчувствие катастрофы и отчаяние должно породить другого монстра, образ мирового абсурда, все так и есть - случайность жизни, слабость и агрессия..
Истории больше нет, нет времени, в котором мы обозначены, мы тлеем и ждем, что процесс дойдет до логического конца, превратив нас в залежи кокса, чтобы через миллиард лет обогреть замерзающую планету.
Все, что создавалось веками, потеряло ценность, нас больше ничего не сдерживает, мы голы и аморальны, инстинкты смещают разум, мы возвращаемся в то состояние, из которого когда-то вышли. Мы - тьма, и если еще кто-то блуждает в этой тьме на ощупь, все равно остановится, чтобы сказать - хватит.


Свобода - это не право, а основной жизненный принцип.

Есть законы для граждан какой-либо страны, например Уголовный гражданский кодекс РФ, их пишут, принимают, исправляют, дополняют и даже отменяют иногда. Но есть законы вечные, и никто их отменить не может. Это законы существования всего живого на земле, это общие правила, по которым живет та или иная группа особей. Среди этих вечных законов тоже есть деление, например, что хорошо одним, для других это гибель. Но те, за счет которых живет человек, никогда не будут считать такое положение незаконным.
Понятия справедливости у них нет. Но есть общие законы для тех и для других, забота о потомстве, строительство и защита жилища, территории, право на лидерство, право на выбор.
У людей есть представления о свободе передвижения, свободе говорить, а не молчать, свободе собираться группой и обсуждать насущные проблемы. Никто даже сомневаться не будет, по -другому не может быть. И видим, что проводятся саммиты, форумы, съезды раньше были, или совещания на уровне, встречи президента с жителями села, главное, чтобы там что-то решалось, а не просто поговорили и разошлись.
Только у людей есть стремление к справедливости, как к высшей ценности, но они, люди, так часто меняют свои ценности, что поневоле задумаешься о вечности этих устоев, а не простые ли они, гражданские, и для чего придуманы, непонятно.
Выходит, что любой закон у человека всегда под сомнением, и он его может не исполнять, но так, чтобы выходить на улицу и требовать от кого-то соблюдения закона, это уже фигура высшего пилотажа, ни одно животное до этого не додумается. За не исполнение принято наказывать.
А что дальше. Ну, вышли, потребовали, допустим, свободу слова, так как же нужно не замечать, что она уже есть, эта свобода, все уже знают, что есть такое 31 число месяца, когда ее требуют. Только никто с противоположной стороны их не слушает, а посылают войска, чтобы разгонять демонстрантов. Потому что говорить не о чем.
Вместо того, чтобы требовать эту непонятную свободу, потребовали бы что-нибудь существенное для себя, для будущего поколения, для страны своей полезного, а не дискредитировать ее, будто человек, в отличие от животного для чего-то другого создан, для тюрем, для издевательств, для уничтожения. Ведь нет же. Животные в неволе как правило даже не размножаются. Потому что свобода - это не право, а основной жизненный принцип.



Мы у него учились нестандартности.

Никита был на телевидении и говорил о Высоцком. Он волновался, он старался говорить просто, он себя контролировал, чтобы не сказать что-то лишнее. Он был ближе всех к нему, он был его сыном. Как он похож на своего отца!
Но что может быть лишним теперь, спустя 30 лет после смерти известного на весь мир поющего свои стихи человека, актера, играющего в спектаклях самого себя, но жизнь свою бездарно потративший на то, чтобы найти в ней это свое место.
Невысокого роста в белой сорочке с отложным воротником, хрупкий и стесняющийся своей не массивности, своей непохожести на состоявшихся бардов, на тех обаятельных красавцев на съемках и даже на того изысканного Гамлета, которому и терять-то было нечего, но нравилось дергать за веревочки всех этих окружавших его кукол, чтобы досадить одной лишь матери, предавшей его.
И разве это важно, сколько он был раз женат, и кто были его жены, и даже кем теперь стали его дети. Пил или не пил. Не стелили ковровых дорожек, не забрасывали цветами, а требовали стандарта. А он был против. И не он один.
Тогда в 70-е годы появился такой театр в Москве "На таганке", в этой столичной сверкающей Москве, где-то почти на окраине, мне так и казалось, и так оно и было, от пустыря его отделял только деревянный покосившийся забор, и была одноэтажная узкая сцена с кирпичной как есть кладкой задника, низким, упиравшимся артистам в головы потолком, и стулья, собранные, казалось, со всех театров. Это было его место.
Но в самом слове "таганка" сквозила история и нежелание врать, чего тогда нам всем так не хватало, и народ валил валом со всех городов, не в Большой на Ведерникова, не в театр Сатиры, где играл Миронов, а на таганку, где играл Высоцкий.
Его нестандарт заключался в его голосе, и голосе струн его повизгивающей гитары, с которой он уже к тому времени не расставался, и в магнитофонных кассетах, которые тайком переписывала вся страна. А мы тайком, на кухнях слушали, и переглядывались, а мы проглатывали комья злобы, застревающие в горле, и переживали вместе с ним его любовь, поднимались на его горы, и плыли к его аборигенам, которые почему-то съели Кука.
Мы у него учились нестандартности. А умер он, потому что был в ней одинок, а мы были еще слишком молоды.


Петушки на палочке.

Я не помню, когда мы перестали покупать конфеты. Не помню, в связи с чем это могло произойти, то ли когда сахар не с того, не с сего начинал исчезать с прилавков магазинов, а потом появлялся с двойной наценкой. Или когда всей страной перешли на Чупа-чупсы, Кет-каты, сникерсы, шоколадки, или когда чипсы картофельные пошли валом и сухарики с сыром, рыбой, ветчиной, или когда поголовно стали жевать доступную освежающую резинку. А скорее всего, когда вместо конфетки юноши стали угощать девушек пивом, а закурить сигарету было намного экзотичней, чем развернуть "Белочку" или "Мишку на Севере", да и просто предложить сигареты вместо коробки конфет в компании стало нормальным.
На праздничных столах конфет почти не увидишь, да и не к чему они были, к чаю всегда был торт воздушный, а вино сочеталось больше с фруктами, или к мясным блюдам шло. Конфеты оставались уединенным лакомством уставших от жизни женщин, а мужчины всегда говорили, что они их не едят.
Зато хорошо помню бакалейные витрины с прилипшими к стеклу детскими глазенками, рассматривающими этикетки дешевых карамелек или ирисок, "Гусиные лапки", "Буратино", "Коровка". А то и просто баночное "монпансье", изюм в шоколаде, или "маковые" плитки.
Самым доступным лакомством для нас были самодельные "петушки" на палочках по воскресеньям. Или такие длинные с накрученными фантиками, похожие на елочные хлопушки, полосатые молочные сладости местного изготовления. Особо не заморачивались и не заворачивались.
Вместе с конфетами потерялся интерес и к варенью. Мало того, что никто это варенье в магазинах не покупает и не ест, так и варить сами уже не умеют, а было время, когда купить болгарский конфитюр считалось удачей.
У меня тут одна девушка в очереди за вишней спросила, как из нее, из вишни, варенье варить, косточек много. А я отвечаю, что это самый смак, когда с чаем вишневое варенье ложкой ешь, а косточки выплевываешь на тарелочку.
С таким же интересом к косточкам отличается и абрикосовое варенье, но ядрышки очищаются от скорлупы и укладываются поверху баночки. Это еще от мамы у меня память. Для них в те времена варенье было единственным праздником и развлечением, как для нас когда-то конфеты.
Иногда вижу в транспорте, как какая-нибудь бабуля достает из потрепанной изрядно сумки карамельку "Лимонную", медленно разворачивает и начинает беззубым ртом причмокивать, а я знаю, что старикам сладкое нужно для силы и равновесия.

***
Почитаешь ленты новостей и начинаешь понимать, что одной идеологии и конституционной болтовни уже мало, классиков и заповедей так, чтобы к ним прислушивались и выполняли, ой как мало, инструкций и рекомендаций, это вообще ноль, особенно в отношении прав, свобод и обязанностей, но все определенней выступает насилие, страх и безумие толпы, разнузданная военщина, вообразившая себя высшей справедливостью.

***
Отделение России от азиатских чурок и прибалтийских сверхсуществ произошло не благодаря возросшему самосознанию, а вопреки ее желанию продолжать корректировать мировой порядок, опираясь на интернационализм, отделение, которое связано больше с непониманием этого порядка, чем с предвидением последствий такого суверенитета.

***
Молодость, это когда живешь и хочется,
а старость, это когда не хочется, но живешь.

***
Если не можешь больше запрещать свободу, преподнеси ее как великое одолжение народу.

***
Политика - это, когда есть цель, но утерян смысл, и приходится делать вид, что ты его ищешь.
Это, когда ничего не знаешь, но боишься, как бы чего не вышло, поэтому без конца лавируешь, чтобы тебе поверили, а на самом деле ты либо устал, либо состарился, но не можешь уйти просто так.
Это, когда ты знаешь, что нужно молчать, потому что за тебя будут говорить остальные, когда дело касается цели, чтобы им было на кого сослаться и прикрыть собственные цели. Политика собственника - продать то, что ему не нужно; у народа нет политики, а есть задача, вовремя догадаться и свалить куда-нибудь от твоей политики, но чаще всего бывает, что бежать уже некуда.


О какой свободе говорил Путин.

У берегов Америки высится статуя Свободы, держит она в руке символ свободы - горящий факел знаний, "просвещающая мир", а ногой стоит на разорванных оковах, наручниках., сдерживающих творческое стремление просветленных умов. Мне захотелось тоже что-то подобное увидеть у берегов России. Что и где это можно соорудить и поставить. В Сочи, конечно, берег, но такой разноцветный, что никакая символика нас не олицетворит. Дальне-восточный берег Приморья как-то от Европы и от Москвы далековато, остается Питер, как Петр говорил, все флаги в гости будут к нам.
И опять вопрос, что поставить, нам же такое надо, чтобы нас точно характеризовало, кто мы и что мы. Понятно, что это должно быть из области не материальной, там газ, лес, медведь косолапый, а из области духовной, чтобы как-то с мечтой было связано, о целях наших великих говорило, или о ценностях непреходящих.
Знания - это для нас не символ, бегут и буду убегать наши ученые в зарубежье, да и повторяться не хочется, уже есть. Со свободой тоже ничего не получится, наручники - вот у нас символ, и благополучия и порядка, чего нам от них освобождаться. О целях хорошо Грызлов сказал, консерватизм - наша цель, ну что, консервную банку что ли увековечить. Может что библейское вспомнить, что Христа почитаем, что распятие для нас единственный символ страданий наших во имя спасения мира и всего человечества. Так мусульмане обидятся, и другие там тоже голос подадут против. Если по старинке, в смысле гостеприимства, хлеб-соль на полотенце, так не больно-то мы этим хлебом богаты, все продукты ввозим, все у нас импортное.
В общем, как я поняла, с символикой у нас напряг. И тут Владимир Владимирович Путин идею подал. Россия, это же страна дорог, это же транспортная держава на огромных расстояниях держится, это же боль наша и слава, вот она, мечта: и платные автотрассы, и "Сапсаны", и боинги, пусть и не наши, и "Мистрали" французские. Это у нас не отнимешь. А машины в городах, работы просто не впроворот с этим транспортом и попутно с путевыми постройками, мостами, виадуками, тоннелями, метро.Так и космос не забыть надо.
Идею-то подал, но в другом смысле. Как он сказал на байк-шоу в Севастополе:
"Байк- самый демократичный вид транспорта. Байк - самый смелый, отчаянный, он дает обладателю сладкое чувство свободы, и поэтому без всякого преувеличения можно точно сказать, что байк - это символ свободы. Вы приехали сюда, потому что вы свободные люди, можете приехать куда захотите, и то, что здесь собралось огромное количество людей из разных стран Европы, очень символично.Это говорит о том, что мы уже в едином пространстве и можем жить, как говорил Маяковский, единым человечным общежитием".
О какой свободе говорил Путин, понятно, о свободе передвижения, за которой тянется идея общего пространства и демократических норм пребывания в этом движимом пространстве.
Байк или не байк, но движение у нас колесо олицетворяет, железнодорожники к нему еще крылья приделали,авиаторы вообще одни крылья используют в виде символа аэрофлота, и вообще этой символики хоть отбавляй и пруд пруди. Да и сами граждане у нас непоседы, мотаются почем зря из конца в конец, где ж тут дорог напосешься.
Вот мне и подумалось, что надо бы между ними конкурс устроить на победителя и поставить какой-нибудь символ вечного движения к светлому будущему. И справедливо будет и оптимистично.